Щи, с которыми он смеялся, я вылила ему на голову в день развода. Мой муж назвал меня жирной коровой на весь офис. Я отомщу ему так, как ему не снилось в страшных снах
Холодная война оказалась самой изматывающей. Не крики, а ледяное молчание. Не швыряние тарелок, а стиральная машина, молчаливо игнорирующая его корзину с бельём. Не упрёки, а пустое место за ужином — она накрывала только на себя и Данила.
Сергей метался между показным безразличием и вспышками раздражения. Он пытался вернуть контроль старыми методами: однажды принёс огромный букет дорогих роз. Татьяна, не глядя, поставила их в вазу для мусора у порога. «Мешают проходить», — объяснила она сыну, который смотрел на это с мрачным удовлетворением.
Другой раз он устроил истерику из-за пропавших носков. «Я не твоя прачка, Сергей, — спокойно ответила она, не отрываясь от книги по современной живописи, которую раздобыла через Катю. — Стиральная машина в ванной. Инструкция на крышке».
Ночами она не плакала. Она анализировала. Боль стала острее, кристаллизовалась в холодную, ясную решимость — понять всё. Не для того, чтобы вернуть. А чтобы закрыть дверь в тот мир навсегда. И первым ключом к этой двери стала Аня.
Татьяна нашла её в социальных сетях. Анна Соколова. Ведущий дизайнер. Фотографии с корпоративов, с конференций, с «командой». И он там был. На заднем плане, в углу кадра, в групповых фото. Ничего откровенного. Но взгляды… О, как она теперь умела читать эти взгляды! На одной фотографии, сделанной, судя по подписи, на выездном тимбилдинге в Подмосковье, они сидели у костра. Он с гитарой, она, подперев голову рукой, смотрела на него так, как Татьяна не смотрела, наверное, уже лет пять — с открытым, восхищённым обожанием. Подпись: «Спасибо за вдохновение, босс!» И смайлик с сердечком.
«Командировка. Срочный выезд в Казань. Буду без связи». Он звонил тогда из номера отеля, говорил устало. А на фото у Ани в тот же день был геотег из модного казанского ресторана. Неужели она думала, что жена, эта «корова», настолько глупа, что не умеет искать?
Желание увидеть её лицом к лицу, не как мимолётный образ из кошмара, а как реального человека, стало навязчивым. И повод нашёлся сам. Сергей забыл папку с домашними документами — нужно было продлить страховку. Он попросил Данила передать, но Татьяна взяла её сама.
— Я заеду к нему в офис, — сказала она сыну. — Мне нужно… прояснить кое-что.
Она надела простые джинсы и свитер, собрала волосы в хвост. Никакого бархата. Она шла не как жена, а как… ревизор. С тяжёлым камнем на душе и пустотой в руках, сжимавших папку.
Лофт-офис днём выглядел иначе — стильно, минималистично, кипел тихой, творческой энергией. Молодые люди в наушниках щёлкали мышками, на стенах — дизайн-макеты. Её встретила радушная администратор.
— Сергея Борисовича? У него совещание. Можете подождать?
— Я просто передам документы, — улыбнулась Татьяна, и эта улыбка отняла у неё все силы. — И… если можно, мне бы позвонила Анна Соколова. Он говорил, что у неё есть для меня кое-какие материалы по дому. По дизайну.
Ложь далась ей легко, с горьким привкусом. Она уже училась их языку — языку полуправды.
Аня появилась через пять минут. В рабочей обстановке она выглядела ещё моложе и совершеннее. Идеальный кашемировый джемпер, юбка-карандаш, на лице — лёгкое, деловое недоумение.
— Здравствуйте, я Анна. Вы хотели меня видеть? Вы… к Сергею Борисовичу?
«Сергей Борисович». От этого официального «Борисовича» стало тошно.
— Да. Я его жена. Татьяна.
Лицо Анны изменилось мгновенно. Деловая маска сползла, обнажив сначала шок, затем испуг, и почти сразу — высокомерную защиту. Она оглянулась по сторонам.
— Пройдёмте, пожалуйста, в переговорку.
Маленькая стеклянная кабинка поглотила их. За стеклом кипела жизнь, а внутри повисла гулкая, враждебная тишина.
— Вы, наверное, всё неправильно поняли в тот вечер, — начала Аня первой, складывая руки на столе. Голос её был ровным, но в глазах метались искорки. — У Сергея… у Сергея Борисовича сложный период. Он много работает. И иногда ему нужно расслабиться. А вы… вы, кажется, не очень разделяете его интересы. Он говорил, что вы… погружены в быт.
Татьяна слушала, и ей хотелось смеяться сквозь слёзы. Какие точные, заученные формулировки. «Погружены в быт». Прямо как в плохом сериале.
— Погружена в быт, — повторила она тихо, глядя не на Аню, а куда-то в пространство за её спиной. — Это он так сказал?
— Он… он несчастен, — выпалила Аня, набравшись смелости. — Он творец, ему нужен полёт, а не… не щи на плите! Он задыхается! А я… я его понимаю. Мы работаем над одним проектом, мы на одной волне!
Татьяна медленно перевела на неё взгляд. Не злой, не ненавидящий. Почти что сочувствующий.
— А он говорил вам, Аня, — начала она очень тихо, почти шёпотом, — что его «погружённая в быт» жена пять лет назад вытащила его из долгов, которые он наделал, пытаясь «парить»? Продала для этого свою коллекцию графики начала XX века. Ту, что собирал её дед. «Бытовой хлам», как он сказал потом, когда дело пошло в гору.
Аня слегка откинулась на спинку стула.
— Он говорил вам, что когда его мать сломала шейку бедра и врачи разводили руками, его «бытовая» жена не спала у её постели неделями, делала уколы, меняла памперсы, потому что он «горел на проекте»? И что те самые щи, над которыми вы так дружно смеялись, — это единственное, что его мать, моя свекровь, может нормально есть после той операции? Она их очень любит. И он их тоже любил. Когда был голоден. И когда ему нужно было показаться своим парням хорошим хозяином, у которого дома всё «настоящее».
Каждое слово падало, как камень, в тишину переговорки. Лицо Анны белело с каждым предложением. Высокомерная уверенность трещала по швам, обнажая растерянную, обманутую девчонку.
— Я… я не знала, — выдавила она, глядя на стол.
— Конечно, не знали, — голос Татьяны дрогнул впервые. — Зачем ему рассказывать? Это же не про полёт и творчество. Это про грязь, про долги, про больных старух. Это не вписывается в образ успешного, «несчастного в браке» гения, правда?
— Он говорил, что вы не понимаете его… — слабо попыталась парировать Аня.
— Что я не понимаю? — Татьяна наклонилась вперёд. — Я не понимала только одного: что моя любовь, моя вера, моя поддержка — это фон. Декорация. А я в этой декорации — обслуживающий персонал. Спасибо, что вы и он так ярко это проиллюстрировали. Фразой «корова дома щи варит». Очень образно.
Она встала, оставляя на столе папку с документами мужа.
— Вы молоды, Аня. У вас всё впереди. Надеюсь, ваш «полёт» с ним того стоит. И что он не назовёт вас как-нибудь потом тоже. Коровой, например. Или курицей. Когда надоест.
Она вышла из переговорки, не оглядываясь. Спина была прямая, но внутри всё дрожало, как струна. Она не чувствовала победы. Только бесконечную, изматывающую горечь. Она не унизила соперницу. Она просто показала ей правду. И этой правде было стыдно.
Когда она вернулась домой, в квартире царила буря. Сергей метался по гостиной, лицо искажено яростью.
— Ты с ума сошла?! Ты приходила в офис?! Ты разговаривала с Аней?! Кто тебе дал право?!
Он был похож на загнанного зверя.
— Ты разрушаешь мне бизнес! Она — ключевой специалист! Она может уйти!
— А я — ключевая жена, — холодно ответила Татьяна, снимая пальто. — И я уже ушла. Душевно. Дело за юридическими формальностями.
— Ты ничего не получишь! — закричал он, теряя над собой контроль. — Ни гроша! Я всё на себя переоформлю! Ты останешься с мамашей-инвалидом и сыном на шее! Посмотрим, как ты без моих денег заваришь свои щи!
Его слова били по ней, как плети. Но странным образом уже не ранили так, как раньше. Она смотрела на этого трясущегося от злости человека и не могла понять, как могла любить его так сильно.
— Угрозы, Сергей? — спросила она устало. — Это всё, что у тебя осталось? Послушай себя. Ты кричишь на женщину, которая двадцать лет делила с тобой всё, потому что боишься потерять любовницу и деньги. Кто здесь жирная то? Та, что варила тебе щи, или та, что мычит от страха потерять свой стойловый комфорт?
Он замахнулся. Впервые за всю их совместную жизнь. Рука застыла в воздухе, дрожа. И в этот момент скрипнула дверь. На пороге гостиной, опираясь на палку, стояла Лидия Павловна. Её старческое, измождённое лицо было страшным в своей холодной ярости.
— Опусти руку, тварь, — прошипела она. Голос был тихим, но таким ледяным, что Сергей вздрогнул и опустил руку.
— Мама… ты не понимаешь…
— Молчи! — старуха ударила палкой об пол так, что звонко эхо разнёсся по квартире. — Я всё слышала! Я не глухая ещё, слава богу! «Жирная баба»?! Да она сына тебе рожала, тебя, неблагодарного подлеца, на своих плечах держала, как того библейского Самсона! Ты думаешь, я не видела? Я видела, как она ночами не спала, когда у тебя живот болел от нервов! Как она над моими пролежнями тряслась, а ты… ты с этой… хвостогривой молодой по клубам шлялся! «Щи, говорит, не понимает»! А ты что понимаешь, а? Ты что понимаешь, кроме своей жадной утробы и похотливых глаз?!
Она говорила, задыхаясь, и слёзы злости текли по её жёстким морщинам.
— Убирайся отсюда! Ступай к своей курице! Стыдно на тебя смотреть! Я не хочу, чтобы мой внук на такого отца смотрел! Убирайся!
Сергей стоял, поражённый, как будто его публично высекли. Он смотрел то на мать, то на жену, которая молча наблюдала эту сцену, и в его глазах было уже не гневно, а паника настоящего, окончательного краха. Краха его мифа о себе.
— Мама… Таня… — пробормотал он.
— Вон, — односложно бросила Татьяна, указывая на дверь. Её сил хватило только на это одно слово.
Он повернулся и, понурившись, вышел. Хлопок входной двери прозвучал как приговор.
В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Лидии Павловны. Потом старуха тяжело опустилась на ближайший стул и заплакала. Тихо, по-старушечьи, беспомощно.
— Прости меня, Танюша… Прости старую дуру… Я ж его на руках носила, баловала… И вырастила… вырастила вот это. А ты… ты мне как родная стала. Лучше родной. И я тебя… я тебя своей злобой да придирками всё эти годы… Прости…
Татьяна подошла, опустилась перед ней на колени и взяла её натруженные, узловатые руки в свои. Она не говорила «я прощаю». Она просто плакала вместе с ней. Плакала над развалинами их общего дома, над обманутыми надеждами, над этой поздней, такой горькой и такой настоящей поддержкой. Это были слёзы не только боли, но и какого-то странного, щемящего очищения. Её мир рухнул, но в руинах она нашла неожиданных союзников: сына, который видел правду, и старуху-свекровь, которая эту правду наконец высказала.
В ту ночь Татьяна впервые за много недель уснула не с чувством ледяного ужаса, а с чувством усталой, бесконечно печальной, но — определённости. Дорога назад была окончательно отрезана. Впереди оставалась только одна дорога — вперёд, в неизвестность, но зато своя.
Зима, сменившаяся хмурой, слякотной весной, стала для Татьяны временем тихой, методичной стройки. Она строила новую жизнь. Камень за камнем. Сначала пришлось вымести обломки старой.
Развод был войной. Негромкой, подлой, бюрократической. Сергей, оправившись от шока и, видимо, получив от Анны не самые приятные вопросы, перешёл в контратаку. Его юрист — молодой, напыщенный — сыпал терминами, требуя «справедливого раздела», где «справедливо» означало оставить Татьяне минимум. Он ссылался на то, что она «не работала, не приносила дохода», что квартира куплена на его средства. Её адвокат, опытная, усталая женщина лет пятидесяти, только качала головой, слушая это.
— Доказательства, Татьяна Борисовна, — говорила она. — Нужны доказательства ваших вложений. И его измены. Без этого — только положенная по закону доля и скромные алименты.
Доказательства нашлись неожиданно. Откликнулись коллеги Сергея. Не все, конечно. Но одна девушка из бухгалтерии, которую Татьяна однажды выручила, сидя с её заболевшим ребёнком, прислала анонимную аудиозапись. Обрывок разговора в курилке после *того* корпоратива: «Ну и влип Серёга… Жена-то приехала… А он с Анькой… и про щи эти… Безобразие. Моя Машка бы меня сковородкой по голове за такое». И другой голос: «Да, перегнул пацан. Жена-то вроде нормальная была, тихая. Не заслужила». Это было мало. Но это было — свидетельство.
И ещё нашлись старые банковские выписки, чудом сохранившиеся в её запасной сумке. Перевод с её личного счёта (деньги от продажи двух графических листов) на счёт фирмы Сергея пять лет назад. Крупная сумма. С пометкой «погашение кредита». Её адвокат улыбнулась впервые: «Отлично. Это уже весомо».
Суд был унизительным и тяжёлым. Сергей в костюме от Brioni смотрел куда-то поверх её головы, изображая занятого, делового человека, которого отрывают от важных дел бытовыми дрязгами. Но когда зачитали показания свидетелей о «корпоративной шутке», когда адвокат Татьяны холодно спросила: «Ответчик действительно считает уместным называть женщину, родившую ему сына и делившую с ним все тяготы, „коровой“ в присутствии любовницы?», он побледнел. Не от стыда, нет. От ярости, что его «грязное бельё» вынесли на публику.
Квартиру суд разделил пополам. Поскольку выкупить её долю Сергей не мог (его бизнес, как оказалось, и правда трещал по швам — несколько ключевых сотрудников, включая одного очень талантливого backend-разработчика, ушли после истории с «коровой»), её пришлось продавать. Татьяне досталась половина стоимости. Деньги — не космические, но на первый взнос для маленькой двушки в спальном районе и на жизнь первое время хватало.
Свекровь, Лидия Павловна, на суд не пошла. Но когда всё было решено, она заявила сыну по телефону, разговор слышала вся прихожая:
— Квартиру продают? Отлично. Мне с тобой жить нечего. Я к Тане и внуку переезжаю. Пришли мои вещи. И лекарства. Деньги на лекарства тоже пришли. Ты мне больше не сын. У меня теперь одна дочь — Таня. И всё.
И она переехала. В новую, тесную, но светлую квартиру на окраине. В комнату Данила поставили её кровать и тумбочку с лекарствами. Подросток спал на раскладном диване в гостиной и не жаловался ни разу. Наоборот, он стал какой-то тише, взрослее, часто помогал бабушке передвинуться, подать что-то.
Татьяна вышла на работу. Не в музей, а в ту самую маленькую галерею «Арт-клетка», где хозяйкой была её подруга Катя. Зарплата была смешной, но Катя, глядя на её тщательно составленные описания к выставкам молодых художников (где Татьяна умудрялась связать их творчество с классическими образцами), качала головой: «Тань, ты зря закапывала талант. У тебя взгляд. Не искусствоведа даже. Провидца. Ты видишь, о чём они молчат». Это «видишь» было лучшей терапией.
Жизнь наладилась. Точнее, сложилась в новую, пока ещё неустойчивую, но свою конструкцию. Утром — не скрамбл для Сергея, а быстрые бутерброды для всех. Потом — галерея. Вечером — уроки с Данилом, уход за Лидией Павловной, которая, лишившись привычного поля для брюзжания, стала немного добрее, а главное — тише. Она научилась говорить «спасибо». И для Татьяны это было дороже любых комплиментов.
Иногда, поздно вечером, когда все спали, её накрывало. Волной безумной, животной тоски не по нему, а по той иллюзии, в которой она жила. По вере в то, что её любят. По ощущению себя частью целого. Тогда она садилась на кухне у окна, куталась в старый плед и плакала. Тихо, чтобы никого не разбудить. Эти слёзы уже не были соляными, обжигающими. Они были горькими, как полынь, но очищающими. Она оплакивала не его, а саму себя — ту, наивную, которая поверила в сказку.
И вот наступил её день рождения. Сорок лет. Рубеж. Год назад она планировала большой праздник, звала друзей, выбирала ресторан. Сережа тогда отмахнулся: «Ты что, ребёнок? В сорок лет не празднуют». И она, покорная, отменила всё.
В этом году о дате помнила только Лидия Павловна. Утром она сунула Татьяне в руки свёрток — старую, потёртую шкатулку.
— Открой.
Внутри лежала пара серёг-гвоздиков с крошечными сапфирами. Скромные, но из настоящего золота.
— Это мои. Мама дала на совершеннолетие. Носи. Ты заслужила.
Татьяна не смогла сдержать слёз. Она надела серьги. Они были ей к лицу.
Днём позвонила Катя: «Тань, срочно заезжай в галерею, тут без тебя никак!». Татьяна, взволнованная, примчалась. В галерее ни души. Только на большом столе стоял огромный торт «С Днём Рождения!» и несколько бутылок шампанского. А из-за стены высыпали Катя, её муж, пара художников, с которыми Татьяна уже подружилась, и Данил с сияющими глазами.
— Мама, это всё мы! Катя всё организовала!
Её обнимали, поздравляли, смеялись. И это были не те соболезнующие взгляды «бедной брошенки», а искренняя, весёлая радость. Она чувствовала себя не именинницей из жалости, а просто — именинницей.
Вечером они всей компанией вернулись в их маленькую квартиру. Лидия Павловна, к всеобщему удивлению, накрыла на стол (сиделкой была соседка-пенсионерка, которую они с Татьяной подкармливали обедами). И главным блюдом были щи. Но не те, на косточке. А другие. По рецепту Татьяниной бабушки, из деревни: с лесными грибами, которые они с Данилом засолили ещё осенью, с кислыми антоновскими яблоками и тмином. Аромат стоял невероятный, совсем другой — лёгкий, пряный, с дымком.
— Бабушка научила меня свой рецепт, — сказала Лидия Павловна, отводя глаза. — Говорила, от всех болезней и тоски. Грибы — для силы, яблоки — для кислинки в жизни, тмин — чтоб не пучило от злости.
Все смеялись. Татьяна наливала щи в тарелки. И в этот момент зазвонил её телефон. Незнакомый номер, но она почему-то сразу поняла, кто это. Сердце ёкнуло, но не от боли, а от старой, почти забытой тревоги. Она вышла на балкон, в прохладный весенний воздух.
— Алло.
— Таня… Это я.
Голос Сергея. Усталый, надтреснутый. Таким она его не слышала никогда.
— Я знаю.
— Поздравляю с днём… — он запнулся.
— Спасибо, — сухо ответила она.
Пауза. Он тяжело дышал в трубку.
— Тань… Как ты? Как Даня? Мама?
— Всё хорошо. У всех всё хорошо.
— Слушай… — он снова замолчал, и в тишине она услышала, как он сглатывает. — Всё рухнуло. Аня ушла. Взяла с собой половину клиентов. Команда разбежалась… Контракт с немцами сорвался из-за срыва сроков. Я… я почти банкрот.
Она слушала. И ждала. Ждала того, ради чего он звонил. Извинений? Нет. Просьбы о помощи? Возможно.
— Таня, я… я всё время думаю о том времени. Когда мы только начинали. Когда ты верила в меня. Помнишь, как мы в той съёмной однушке сидели, и ты на керосинке суп варила? Он был такой… невкусный, — он попытался посмеяться, но получился горький, неумелый звук. — Но тогда было… хорошо. Нам было хорошо. Я скучаю. По тем временам. По… по дому. По запаху дома.
Татьяна смотрела сквозь запотевшее стекло балкона внутрь квартиры. На тесную, шумную кухню, где её сын что-то рассказывал Кате, размахивая руками. Где Лидия Павловна, укутанная в шаль, с важным видом пробовала щи и кивала. Где горел свет и стоял тот самый, новый, другой запах.
— Знаешь, Сергей, — сказала она очень тихо, беззлобно, но и без капли тепла, — ты был прав в той своей ужасной шутке. Помнишь?
Он замер в тишине.
— Дома действительно щи варятся. Настоящие. — Она сделала паузу, глотая комок, подступивший к городу. — Только дом — это не стены, где ты ночуешь. И не кастрюля на плите. Дом — это где тебя не считают коровой. Где ты — хозяйка. Или хозяин. Своей жизни. Своих слёз. Своих щей. Я… я свой дом нашла. Он пахнет совсем по-другому. Не бытом. Свободой. И прощением. Себе в первую очередь.
Он ничего не ответил. Только слышно было его тяжёлое дыхание.
— Я не злорадствую, Сергей. Искренне. Мне просто… всё равно. И это самое главное. Больше не звони. Прошу тебя.
Она не стала ждать ответа. Положила трубку. Постояла ещё минутку на холодном балконе, давая дрожи в руках утихнуть. Потом глубоко вдохнула, стряхнула с лица навернувшуюся слезу (последнюю, поклялась она себе, последнюю о нём) и вернулась внутрь.
— Мам, всё в порядке? — спросил Данила, внимательно глядя на неё.
— Всё прекрасно, сынок, — она улыбнулась, и это была настоящая, лёгкая улыбка. — Кто там у нас без щей остался?
Она села на своё место во главе стола (это было её место теперь, и все это знали). Подняла ложку. Аромат грибного навара с кислинкой яблок обволакивал её, как тёплое, уютное одеяло. Она отломила кусок ржаного хлеба, окунула в тарелку и поднесла ко рту.
И они были божественны. Эти щи. Не «настоящие, на косточке». А её. Собранные из её силы, её слёз, её нового, хрупкого, но такого настоящего счастья. В них была соль. Не только пищевая. Соль её страданий, которая растворилась и отступила, оставив только чистый, глубокий вкус жизни. Той, что только начинается.
Она ела, и вокруг звучали голоса друзей, смех сына, ворчание свекрови. Она чувствовала на шее лёгкую тяжесть сапфировых серёг. Она была дома. Впервые за долгие-долгие годы. Дома у себя. И это был самый вкусный суп на свете
Начало по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Читайте и другие интересные истории от Королевы Виктории
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)