Тридцать лет в подвале и тихие слёзы: Она всю жизнь терпела унижения, её все использовали: детдом, муж, свекровь, дети...
Морозное утро врезалось в стекло узором колючих папоротников. Вера прижалась лбом к ледяному оконцу, стараясь разглядеть сквозь намерзший ледокол мир за пределами высокого кирпичного забора. Мир, в котором, как шептала ночная нянечка Марья Ивановна, у детей бывают мамы. Мамы, которые целуют в макушку, пахнут теплым хлебом и платьем, и знают твой самый-самый день в году — день рождения.
У Веры дня рождения не было. В графе «дата рождения» в её личном деле было написано: «Предположительно, октябрь 1968 года». Предположительно. Как будто её появление на свет было не важным событием, а досадной неточностью. Её привезли в приют «Колосок» зимой, завернутой в старую телогрейку. Ни записки, ни метки. Просто — девочка. Безымянная. Воспитательница, заполняя документы, махнула рукой: «Назовём Верой. Пусть хоть во что-то верит».
Вера верила. Тихо, внутри своей раковины молчания. Она верила, что если быть очень-очень тихой и незаметной, мир её не тронет. Но мир в детском доме был жестоким и простым. Здесь выживал тот, кто громче кричал, кто мог отнять и дать сдачи.
— Подкидыш! Опять у окна застыла? Тебе же мыть пол в столовой! — резкий голос старшей воспитанницы, Галки, прозвучал за спиной. Галка была здоровая, рыжая, с вечно злым лицом. Она терпеть не могла Веру за её тихость, за её «не от мира сего» взгляд. — Сейчас все на завтрак пойдут, а ты чтобы всё до блеска отдраила! Поняла?
— Поняла, — чуть слышно прошептала Вера, не оборачиваясь.
— Чего? Не слышу! — Галка грубо дёрнула её за косу, туго заплетённую на ночь. Больно вырвались волосы.
— Поняла! — громче, со слезами на глазах, выдохнула Вера.
— Вот и молодец. А то нагулянная, неизвестно от кого…
Это слово «нагулянная» было самым частым и самым больным. Оно висело на ней клеймом. Дети, как цепкие псы, чуяли её незащищённость. Мальчишки дразнили, девочки, в угоду Галке, отказывались с ней сидеть за одним столом. Воспитатели… воспитатели смотрели сквозь неё. Их было мало, детей — много. На кричащих и дерущихся тратили силы. Тихая Вера не доставляла хлопот. Значит, всё в порядке.
Завтрак был, как всегда, скудным: жидкая овсяная каша без масла и кусок чёрствого хлеба. Вера ела медленно, стараясь растянуть ощущение тепла в желудке. Рядом, через стол, сидела маленькая, тщедушная девочка Лидка, которую тоже часто обижали. Она ловила на Веру преданный, собачий взгляд. Вера иногда делилась с ней хлебом. Сегодня Лидка прошептала:
— Вера… у меня… — она оглянулась и сунула Веру под стол что-то маленькое и мягкое. Это был самодельный, из обрезков ткани, плюшевый мишка. Глазки-пуговки, кривая улыбка. — Я его сама… из старых тряпочек… Он тебе. Чтобы не так одиноко.
Вера сжала в кулаке тёплую, убогую игрушку. Первый подарок в её жизни. Комок подступил к горлу.
— Спасибо, — она прошептала, и в глазах у неё помутнело от нахлынувших чувств.
Но радость длилась недолго. После завтрака, когда Вера уже мыла полы, в столовую ввалилась Галка со своей свитой. Увидела мишку, которого Вера, не в силах расстаться, посадила на подоконник.
— О! У подкидыша игрушка! — Галка фыркнула. — Давайте посмотрим.
— Нет… это моё… — слабо попыталась возразить Вера, заслоняя собой подоконник.
— Твоё? Всё здесь наше, казённое! — Галка грубо оттолкнула её, схватила мишку. — Фу, какая гадость! Лидкино рукоделие, понятно. — Она поглядела на игрушку с презрением, а потом резко дёрнула за голову. Хлипкие нитки порвались, пуговицы-глазки отлетели и закатились под шкаф. — Вот. Теперь как была сиротой, так и будь. Без роду, без племени. И без игрушек.
Она швырнула обезглавленного мишку в мокрую тряпку у ног Веры. Свита Галки захихикала. Вера стояла, сжав кулаки, глядя на жалкие обрывки ткани. Слёзы текли по её лицу молча, без рыданий. Плакать вслух было нельзя. Это считалось слабостью. На слабость набрасывались.
— Чего уставилась? Ползи под шкаф, свои сокровища собирай, — бросила Галка и удалилась, громко топая.
Вера опустилась на колени на мокрый, липкий пол. Она не полезла за пуговицами. Она взяла тело мишки, прижала к щеке и замерла. Внутри всё кричало от боли и несправедливости. «За что? — билось в висках. — Почему я? Что я сделала?»
Вечером, после отбоя, когда в длинном, пропитанном запахом дезинфекции и детского пота спальном зале стихли вздохи и всхлипы, Вера лежала, уставившись в темноту. Рядом на подушке лежали останки мишки. Она думала о той, другой жизни. О маме. Фантазировала, как та, красивая и добрая, ищет её. Вот-вот откроется дверь, войдёт она… Но дверь не открывалась. Открывалась только дверь в туалет, и в луче света с коридора Вера видела суровое лицо ночной дежурной, которая никогда не подходила к её кровати проверить, спит ли она, не плачет ли.
Годы тянулись, однообразные и серые. Школа. Уроки. Она училась средне, но у неё оказались золотые руки. На уроках труда она шила лучше всех. Аккуратные стежки, ровные строчки. Учительница, Надежда Петровна, иногда смотрела на неё с тихой жалостью и однажды сказала:
— Рукоделие — это твоё, Верочка. Это всегда пригодится. Это то, что никто у тебя не отнимет.
Эти слова стали для Веры едва ли не самой большой поддержкой. Она шила. Перешивала старую одежду для младших, чинила рваные простыни. В этом был её тихий бунт и её спасение.
Когда пришло время выпуска, директор, усталая женщина в строгом костюме, вызвала её к себе.
— Ну, Вера. Тебе восемнадцать. Прописку даём в общежитии ПТУ-14. Иди на швею. Работать на фабрику «Знамя». Это стабильно. Живи честно.
Она говорила это, не глядя на неё, подписывая какие-то бумаги. Вера стояла, опустив глаза. Никаких напутствий, никаких пожеланий счастья. Ты — единица в отчёте. Выпущена в жизнь.
Общежитие фабрики оказалось продолжением детдома: длинные коридоры, обшарпанные стены, общая кухня с вечно грязной плитой. Девочки из её комнаты — такие же выпускницы детдомов или приехавшие из деревень — были заняты своими мыслями о парнях, танцах и нарядах. Вера снова стала невидимкой. Она ходила на работу, где монотонно строчила брюки на потоке, возвращалась, готовила на электроплитке что-то простое и сидела у окна, глядя, как на улице зажигаются огни в чужих квартирах. Там, за этими окнами, кипела жизнь: смех, споры, семейные ужины. У неё была только тишина и вечно ноющая пустота под ложечкой.
Именно там, в фабричной столовой, её заметил Николай. Он работал слесарем в соседнем цеху. Мужчина лет двадцати пяти, крупный, с грубыми чертами лица и тяжёлыми руками. Он не ухаживал. Он присматривался. Увидел тихую, скромную девушку, которая не смотрит по сторонам, не смеётся громко с подружками. Которая, видимо, никому не нужна.
Как-то раз он подсел к ней за столик.
— Ты одна всегда. Сирота, что ли?
Вера вздрогнула и кивнула, не поднимая глаз от тарелки.
— А я вот мать имею, — сказал Николай, как бы между прочим. — Дом у нас свой, в районе, правда, старый. Мать одна скучает.
Он говорил это, и Вера слушала, и в её сердце затеплилась та самая, детдомовская надежда. Дом. Своя комната. Свекровь — почти мама. Это же шанс. Шанс обрести то, чего у неё никогда не было.
Он предложил погулять. Она согласилась. Он был неласков, говорил мало, курил. Но он был рядом. Он был мужчиной, который проявил к ней интерес. Для Веры, выросшей в полной эмоциональной пустоте, это было равно чуду.
Когда он, через патоки невнятных встреч, сказал: «Давай распишемся. Жить будет у меня», — она не раздумывала. Она увидела выход. Из общежития, из одиночества, из состояния вечной сироты.
Свадьбы не было. Расписались в загсе. Свидетелем был его друг с завода. Вера надела своё лучшее платье, синее в белую горошину. Николай был в обычном рабочем костюме. После загса пошли в столовую, выпили по сто грамм «на посошок», съели селёдку с хлебом. Его мать, Агафья, ждала их дома. Не с пирогом, а с оценивающим, холодным взглядом.
Первая ночь. Не в отдельной комнате, а за тонкой перегородкой от кухни, где спала Агафья. Николай, пропахший водкой и махоркой, грубо притянул её к себе. Не было ни ласки, ни слов. Была лишь тяжёлая, животная похоть, от которой хотелось сгореть, исчезнуть. Вера лежала потом, смотря в темноту на трещину в потолке, и чувствовала себя не новобрачной, а купленной вещью. Но тут же гнала от себя эту мысль. «Это семья, — твердила она себе. — Это мой дом. Надо привыкнуть. Всё наладится».
Из-за перегородки донёсся храп Агафьи. А Вера тихо-тихо, чтобы никто не услышал, заплакала. По привычке. Беззвучно. Так, как плакала все детство в детдоме, прижимая к лицу подушку, чтобы заглушить рыдания. Только теперь подушки были её, в её, как она пыталась убедить себя, семье. А слёзы были такими же горькими и одинокими.
Тишина в доме Агафьи была особой – густой, тягучей, как холодная сметана. Она не означала покоя. Она означала ожидание. Ожидание провинности, ошибки, чтобы из этой тишины могла родиться буря.
Вера проснулась раньше всех. Ей казалось неправильным лежать, когда свекровь уже может бодрствовать. Она на цыпочках вышла на кухню, затопила печь (дом был старый, без газа), поставила чайник. Руки дрожали от холода и от внутренней дрожи. Она была на чужой территории, и каждая вещь здесь – засаленная скатерть, икона в углу с потускневшим окладом, массивный буфет – смотрела на неё с немым укором: «Ты здесь чужая».
Из-за занавески, отгораживающей крошечную спаленку, послышался кашель и тяжёлые шаги. Агафья вышла, закутанная в потрёпанный халат. Её лицо, жёсткое, с маленькими, как у бусинки, глазками, окинуло Веру беглым, оценивающим взглядом.
– Чай? – тихо спросила Вера.
– А то что, кофе по-варшавски? – отрезала Агафья, садясь за стол. – И смотри, чтобы не перекипел. А то знаю вас, городских, только воду гонять.
Вера молча кивнула, сжавшись внутри. Она не была городской. У неё не было города. Но объяснять это было бесполезно.
Николай вышел позже, мрачный, помятый. Он сел, не глядя на Веру, налил себе чаю, отломил кусок хлеба. Завтрак прошёл в молчании, нарушаемом только хлюпаньем чая и тяжёлым дыханием Агафьи.
– Коля, на неделе дров надо привезти, – сказала свекровь, не отрываясь от блюдца.
– Узнаю на базе, – буркнул Николай.
– А ты, – она перевела взгляд на Веру, – полы сегодня вымоешь. И не как-нибудь, а с мылом и щёлоком. Чтобы блестели. У нас чистота любят.
Вера кивнула снова. «Любят». Она уже поняла, что слово «любят» в устах Агафьи означало её личные, не подлежащие обсуждению требования.
Днём, когда Николай и Агафья ушли (свекровь – на рынок, муж – на смену), Вера принялась за работу. Она натопила воду, настругала в таз кусок зелёного, вонючего хозяйственного мыла. Стала на колени, как делала в детдоме, и принялась скрести щёткой серые, замызганные половицы. Локти ныли, спина затекала, но она работала с каким-то отчаянным усердием, как будто чистота пола могла стать её пропуском в эту семью.
Она услышала шаги на крыльце, но не успела встать. Дверь распахнулась, и на пороге появилась женщина лет тридцати, с весёлым, насмешливым лицом и ярко накрашенными губами. Это была Людка, золовка. Она жила по соседству.
– О! Новенькая на корточках! – звонко рассмеялась Людка, снимая калоши. – Мамка тебя в работу ввела быстро. Молодец.
Вера смущённо попыталась подняться, но Людка махнула рукой:
– Сиди, сиди, не церемонься. Я так, забежала. – Она прошла в комнату, огляделась, её взгляд скользнул по Верушкиным немногим вещам, сложенным на табуретке. – Бедненько как-то… Ни тебе приданого, ни тебе подарков. Коля, дурак, по горячей пошёл.
– Мне ничего не надо, – тихо сказала Вера, чувствуя, как горит лицо.
– Да? – Людка села на диван, закурила. – Это ты сейчас так думаешь. Потом захочется. И будешь у мужа клянчить. А он, между прочим, и так на шее у мамы сидит. Так что не зарывайся.
Вера ничего не ответила. Она продолжала мыть пол, а Людка курила и рассказывала сплетни про соседей. Каждое её слово было окрашено ядом и завистью. Вера понимала, что эта «дружеская» беседа – лишь способ утвердить своё превосходство, показать, кто здесь своя, а кто – так, приблуда.
Вечером вернулся Николай. От него пахло махоркой и чем-то едким, заводским. Он был не в духе.
– Жрать что есть? – бросил он, заходя входя в дом.
Вера, уже закончившая с полами и приготовившая картошку с тушёнкой, засуетилась:
– Сейчас, Коля, накрою.
– Не «сейчас», а уже должно быть! – рявкнул он неожиданно, и Вера вздрогнула, роняя ложку. – Целый день пашу, а тут не то что поесть горячего – встречать некому!
Агафья, вяжущая в углу носок, подняла глаза:
– Что орёшь? Сама виновата – взял безродную. Приученной не была. Теперь учи.
Вера, с трудом сдерживая слёзы, подняла ложку, быстро накрыла на стол. Николай ел, громко чавкая, хмурый. Потом отодвинул тарелку.
– Картошка недосолена. Совсем готовить не умеешь?
– Я… я досолю сейчас, – прошептала Вера.
– Поздно. – Он встал, потянулся к полке, где стояла поллитровка. Налил себе, выпил залпом, сморщился. – Тоска. Васька наш бабник в цеху на «Жигули» новые колеса купил. А я что? На этой конуре с тремя бабами живу.
«Тремя бабами». Он включил её в этот счёт. Как обузу. Вера почувствовала, как комок подступил к горлу. Она быстро собрала со стола и скрылась на кухне, где, включив воду, чтобы заглушить звук, разрыдалась. Тихими, детдомовскими, беззвучными рыданиями, которые душили и не приносили облегчения.
Так начались её будни. Дни сливались в череду унижений и тяжёлой работы. Агафья нашла в ней бесплатную, покорную рабочую силу.
– Верочка, бельишко постирай, у меня спина болит.
– Верочка, цыплят покорми, огород прополи.
– Ты что, шторы так повесила? Криво! Переделывай!
Людка заходила часто, чтобы «пообщаться», а на самом деле – покрасоваться перед бедной невесткой, похвастаться новым платком или сплетней. Она любила «одалживать» у Веры мелкие вещи – нитки, мыло, катушку – и никогда не возвращала.
– Ой, Вера, у тебя чулочки такие ажурные! – сказала она как-то, разглядывая Верушкины ноги. Это были единственные приличные чулки, купленные на первую зарплату. – Дай померять, я такие же хочу купить!
– Они… они мне на работу, – слабо попыталась отказаться Вера.
– Да я на минуточку! Не жадничай! Ты же в семью вошла, надо делиться!
Вера, не умея отказать, отдала. Чулки исчезли навсегда. Людка отмахивалась: «Ой, порвались, выбросила, купишь новые».
Николай… Николай был как погода: то хмурый и молчаливый, то раздражённо-агрессивный. Он не бил её жестоко, нет. Но мог шлёпнуть по затылку «в шутку», так, что в глазах темнело. Мог толкнуть, если она мешалась под ногами. Чаще всего он просто игнорировал её, как мебель. А по вечерам, часто выпив, требовал «супружеского долга». Это было самое страшное: грубое, быстрое, безмолвное действо, после которого он сразу засыпал, а Вера лежала и смотрела в потолок, чувствуя себя грязной и униженной. Она думала о детях. Ей казалось, что ребёнок – вот что скрепит эту жалкую пародию на семью, сделает её настоящей. Он займёт пустоту в её сердце.
Когда она забеременела, то решила сказать Николаю как-то празднично. Приготовила получше ужин, даже купила банку шпрот.
– Коля, – робко начала она за столом. – У нас… у нас будет ребёнок.
Он поднял на неё глаза. В них не было ни радости, ни удивления. Была раздражённая усталость.
– Ну вот. Ещё один рот. Только того и ждал, – проворчал он и потянулся за водкой.
Агафья отреагировала иначе. Она уставилась на Веру, и её маленькие глазки сузились.
– Родить-то родишь. А работать кто будет? На больничные сядешь, пособия копеечные. Кормить вас теперь троих. Небось, рожать в роддоме захочешь, как барская дочка? За свои деньги, милая. Мы тут не баловались.
Надежда на перемены рухнула, не успев окрепнуть. Беременность Веры протекала тяжело. Её тошнило, кружилась голова, но освобождения от работы по дому не было. Агафья ворчала: «Мы все рожали, и ничего. Нечего из себя королеву строить».
Людка, узнав, язвительно улыбнулась:
– Ну, поздравляю. Теперь ты надолго здесь. С дитём не сбежишь.
Вера молча сносила всё. Она разговаривала с животом, шептала будущему малышу, что будет любить его так сильно, что хватит на двоих. Что у них будет своя, особенная связь. Это была её тайная, тихая жизнь, цветок, проросший среди камней.
Роды случились ночью, стремительно. Николай был в ночной смене. Агафья, разбуженная её стоном, поднялась, посмотрела на неё без тени сочувствия.
– Ну что, приспичило? Воды отошли? Сейчас будем рожать.
Роды принимала она же, с помощью соседки-акушерки, которую разбудили среди ночи. Это был ад. Боль, крик, ощущение беспомощности. И наконец – тонкий, слабый крик. Мальчик.
– Андрюшка, – выдохнула Агафья, завернув младенца в старую, жёсткую пелёнку. – Здоровый.
Она положила свёрток рядом с Верой и ушла, чтобы переодеться. Вера, обессиленная, в поту и слезах, протянула руку, коснулась крошечного личика. Сердце её переполнилось такой всепоглощающей, болезненной любовью, что она снова заплакала. Но теперь это были слёзы счастья. У неё есть сын. Её Андрюша. Теперь она не одна.
Но даже материнство не стало для неё защитой. Оно стало новой повинностью. Стирка пелёнок в ледяной воде, бессонные ночи, пока ребёнок кричал от колик, и вечное недовольство свекрови: «Опять он орёт! Уйми, не могу спать!», «Молока у тебя мало, не то что у меня было». Николай на ребёнка почти не смотрел. «Бабий воз», – буркнул он как-то.
Жизнь продолжала катиться по накатанной колее унижений. Появились второй сын, Игорь, и дочка, Оленька. С каждыми родами Вера надеялась: вот теперь, с тремя детьми, она станет полноправной частью семьи. Но статус её не менялся. Она была обслуживающим персоналом: кухаркой, прачкой, нянькой. И вечно виноватой.
Трагедия случилась обычным осенним днём. Николая не было на ужине. Он задерживался часто, мог с мужиками пропить зарплату. Но к полуночи его всё не было. Агафья начала злобно ворчать:
– Где шляется, окаянный? Тебя, небось, не досмотрела, отпустила куда?
Вера молчала, качая на руках Оленьку. Внутри всё сжалось в холодный комок тревоги.
Стук в дверь прозвучал под утро. На пороге стоял участковый и двое рабочих в замасленных спецовках. Лица были мрачные.
– Товарищ Комаров здесь проживает? Николай...
– Сын мой! Что с сыном? – вскрикнула Агафья, отодвинув Веру.
– Несчастный случай на заводе. Упал в цеху с высоты с фермы. Мгновенно… – участковый говорил сдавленно, избегая смотреть в глаза женщинам.
Мир для Веры остановился. Она не услышала дикого, раздирающего душу вопля Агафьи, которая бросилась на пол, начав выть и биться головой о половицы. Она не почувствовала, как из рук выскользнула Оленька, и та ударилась об пол и закричала. Она стояла, смотря в пустоту. Не горе. Горе – это когда теряешь любимого. Она потеряла… что? Тирана? Обузу? Кормильца? Всё сразу. И осталась с тремя маленькими детьми на руках, под сводами этого чужого, враждебного дома, с воющей свекровью, для которой она в этот миг стала олицетворением всех бед.
Агафья, поднявшись с пола, с глазами, полными безумия и ненависти, указала на неё пальцем, трясущимся от ярости:
– Ты! Ты ведьма! Ты его сглазила! С первого дня я видела – глаза твои сиротские, проклятые! Ты на мою семью смерть навела! Кормилицу ты нашу погубила! Куда я теперь с тобой, с твоим выводком?!
Этот крик, полный лютой, несправедливой ненависти, наконец вывел Веру из ступора. Она посмотрела на плачущих детей: Андрей, пятилетний, испуганно жался к стене, Игорь ревел в голос, Оля билась в истерике на полу. Она посмотрела на этот хаос, на искажённое лицо свекрови, и поняла простую, чудовищную вещь: помощи ждать неоткуда. Всё, что у неё есть в этом мире – это трое перепуганных малышей. И больше – ничего.
Она не сказала ни слова. Она подняла с пола Олю, прижала к себе, подошла к Андрею, взяла его за руку, кивнула Игорю. И увела их за перегородку, в свою каморку. Села на кровать, обняла всех троих, прижала к себе. Дети рыдали, прижимаясь к ней.
– Тише, тише, детки, – прошептала она, и её голос, тихий и безжизненный, был полон какой-то железной решимости, которую она сама в себе не знала. – Мама с вами. Мама никуда не денется.
А сама смотрела в темноту и чувствовала, как ледяной ужас будущего медленно заполняет её изнутри. Но теперь этот ужас был не за себя. Он был за них. За этих троих, единственных, кто у неё был. И ради них она должна была найти в себе силы. Опуститься на самое дно отчаяния, чтобы оттолкнуться и начать медленно, мучительно всплывать
Продолжение по ссылке ниже
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)