Женщина, врач скорой увидела в спальне пациентки его... Ее брак рухнул за одну ночь — на последнем за смену вызове
Сирена выла, разрывая тишину спального района. В салоне реанимобиля стояла та особенная, загустевшая от усталости тишина, которая бывает под утро. Анастасия, прислонившись головой к прохладному стеклу, машинально следила за мелькающими фонарями. Семнадцатый час смены. Семнадцатый час, когда тело ноет, а сознание видит лишь одну цельную картинку: собственную тёплую постель и лицо четырёхлетней дочки Сони, которая наверняка уже спит, прижав к щеке зайца. Её уложила бабушка, Валентина Петровна. Папа, Максим, был в командировке. В Самаре. Срочный контракт, вернётся через три дня. Утром прислал смс: «Взлёт. Скучаю. Целую».
«Целую», — мысленно повторила Настя, и в уголке губ дрогнула усталая гримаса. Командировки стали слишком частыми в последний год. Слишком долгими. Она списывала это на его карьерный рост, на кризис в её собственной жизни, которая проходила между вызовами и короткими часами дома. Они словно плыли в параллельных, едва соприкасающихся реальностях. Она устала. Устала настолько, что даже ревность казалась слишком затратной эмоцией. Проще было не думать.
— Насть, последний, — хриплый голос фельдшера Игоря выдернул её из оцепенения. — Девочка, четыре года. Высокая температура, рвота. Адрес: Вишнёвая, 22.
Вишнёвая. Тихий, хороший район, но не элитный. Современные жилые комплексы. Настя потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. «Хорошо, хоть не травма, не ДТП», — подумала она с долей чёрного, профессионального цинизма. Просто ребёнок. С этим она справится на автомате, а потом — домой.
Машина остановилась у аккуратного девятиэтажного дома. Лифт быстро умчал их на седьмой этаж. Настя, привычным движением поправляя сумку с аппаратурой на плече, нажала кнопку звонка на двери квартиры 73.
Дверь открылась почти сразу, словно за ней ждали. На пороге стояла молодая женщина. Лет двадцати пяти, не больше. Красивая, даже очень, с большими испуганными глазами и растрёпанными каштановыми волосами. На ней был дорогой, но мягкий домашний костюм. В её лице читался такой неподдельный, животный страх, что врач в Насте мгновенно взбодрился, отбросив усталость.
— Доктор, спасибо, что приехали! — голос у женщины срывался. — Она горит вся, я не знаю, что делать!
— Успокойтесь, сейчас посмотрим, — ровным, профессиональным тоном сказала Настя, переступая порог. Игорь с аппаратом шёл за ней. Квартира была светлой, современной, с хорошим ремонтом. Уютной. На полке в прихожей стояли детские фотографии в рамках — милая девочка с косичками. И ещё… что-то смутно знакомое мелькнуло в стиле интерьера, но Настя не успела сообразить что. Все её внимание было приковано к женщине, которая почти бегом повела их по коридору.
— В спальне, здесь!
Она распахнула дверь. В небольшой, но уютной комнате, под розовым одеялом с единорогами, лежала девочка. Примерно одного возраста с Соней. Лицо раскрасневшееся от жара, волосы прилипли ко лбу. Глаза были полузакрыты, дыхание — частым и поверхностным. Рядом с кроватью, на краю, сидела та самая женщина, уже пытаясь успокоить ребёнка, поглаживая её по руке.
— Алисонька, солнышко, доктор пришёл, сейчас поможет…
Настя, не теряя ни секунды, поставила тяжёлую сумку на пол и присела на корточки у кровати. Включился автопилот: оценка состояния, внешний вид.
— Здравствуй, девочка, — ласково сказала она, хотя её взгляд уже аналитически скользил по кожным покровам, искал сыпь. — Давай посмотрим.
— Температура 39.8, — сквозь зубы проговорила мама, подавая электронный термометр. — Поднялась резко, часа два назад. Дважды вырвало. Давала нурофен — не сбивается.
— Хорошо, — кивнула Настя. Её руки, уставшие за смену, действовали точно и быстро. Она достала фонендоскоп. — Сейчас послушаю. Девочка, как тебя зовут?
— Алиса, — прошептала та, открывая на секунду мутные от температуры глаза.
— Алиса, умничка.
Настя наклонилась, чтобы приложить холодную мембрану к детской пижамке. В этот момент она услышала шаги в коридоре. Тяжёлые, мужские. И голос. Низкий, знакомый до каждой интонации, но сейчас звучавший непривычно мягко, заботливо:
— Лик, я принёс тебе чаю с мёдом… Не кипяток, можно пить…
Мир остановился.
Настя замерла в полусогнутом положении. Голос врезался в сознание, как нож. Она медленно, очень медленно подняла голову и обернулась к двери.
В проёме стоял Максим. Её муж. В мятой домашней футболке и спортивных штанах, которые она не узнавала. В одной руке у него была кружка, в другой — влажное полотенце. Его лицо было обращено к женщине у кровати — к Лике. В его взгляде читалась усталость, тревога и та самая интимная, семейная забота, которую Настя не видела в его глазах уже… месяцы.
Потом его взгляд скользнул на неё. Сначала рассеянно, мимо — просто на врача в синей куртке. И застыл.
Прошла, наверное, всего секунда. Но в ней поместилась вечность. На его лице сменилось всё: рассеянность, лёгкое удивление, затем стремительное, леденящее осознание. Его глаза округлились, челюсть отвисла. Кружка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на ковёр, оставив коричневое пятно. Он даже не вздрогнул от звука. Он просто смотрел на неё. А она смотрела на него.
Никакой земли из-под ног не ушло. Наоборот, мир сжался до невыносимой плотности, до этой точки в пространстве: розовая комната, больной чужой ребёнок, красивая испуганная женщина и он. Её муж. Который должен быть за тысячу километров.
Внутри что-то щёлкнуло. Не сломалось, а именно щёлкнуло, как выключатель. Всё лишнее — усталость, сомнения, туман — исчезло. Осталась только леденящая, кристально ясная пустота и жуткая, немедленная понятность всего. Его командировки. Его отдалённость. Его вечная «усталость». Этот уютный, обжитый дом. Эта женщина. Этот ребёнок.
Лика, заметив странность, тоже обернулась. Она увидела выражение лица Максима, потом посмотрела на застывшую Настю. Что-то начало доходить и до неё. Её взгляд метнулся от одного к другому.
— Макс… что… вы знакомы? — растерянно спросила она.
Его вопрос разбил ледяной панцирь тишины. Настя медленно выпрямилась. Она чувствовала, как каждое движение даётся с нечеловеческим усилием, но снаружи она была абсолютно спокойна. Только губы побелели.
— Да, — сказала она, и её собственный голос прозвучал для неё чужим, ровным, без единой дрожи. — Мы знакомы. Я его жена.
Тишина в комнате стала абсолютной. Даже Алиса перестала стонать, словно почувствовала ледяную волну, исходящую от взрослых. Лика ахнула, прикрыв рот ладонью. Её лицо побелело, глаза наполнились сначала непониманием, потом ужасом, потом стыдом.
Максим сделал шаг вперёд, его рука непроизвольно потянулась к Насте.
— Насть… Я… это можно объяснить…
— Объяснять ничего не нужно, — перебила она. Её голос всё так же не дрожал. Она повернулась к Лике, но смотрела куда-то мимо неё, словно та была неодушевлённым предметом. — Состояние ребёнка тяжёлое. Температура под сорок, не сбивается, есть рвота. Это может быть что угодно — от ротавируса до начала менингита. Нужна срочная госпитализация.
Она говорила чисто профессионально, как будто только что не обнаружила мужа в квартире любовницы. Как будто её сердце не колотилось сейчас с такой силой, что её тошнило.
— Но… — попыталась что-то сказать Лика, полностью сбитая с толку.
— Вы собираете вещи ребёнка, — приказала Настя, не повышая тона. — Документы, страховой полис, сменную одежду. Быстро.
Она наклонилась к Алисе, снова превратившись в доктора. Её руки, эти предательски трясущиеся руки, снова взяли фонендоскоп. «Дыхание жёсткое, хрипов пока нет», — фиксировал мозг.
— Игорь, — позвала она фельдшера, который стоял в дверях, всем своим видом показывая, что он тут просто мебель, просто часть бригады. — Готовь носилки. Ребёнка в инфекционку, в бокс.
Игорь кивнул и вышел. Максим всё ещё стоял как вкопанный, смотря на неё с выражением животного страха. Он видел эту её сторону — сторону железного профессионала в кризисной ситуации. Но он никогда не видел, чтобы эта сторона была обращена против него. Он пытался поймать её взгляд, найти в её глазах хоть искру боли, гнева, хоть что-то человеческое, что дало бы ему зацепку. Но её глаза были пусты, как два куска синего льда.
— Настя, ради бога, дай мне объясниться, — он прошептал, делая ещё шаг.
— Ты объяснишься, — сказала она, наконец глядя прямо на него. И в этом взгляде он увидел всё: и боль, и предательство, и презрение, и решение, уже принятое где-то в глубине этой ледяной пустоты. — Но не сейчас. Сейчас ты поедешь с нами в больницу. Как… отец ребёнка? — она сделала едва уловимую паузу, вкладывая в этот вопрос всю горечь открывшейся бездны.
Он молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Лика, рыдая, металась по комнате, сгребая в сумку детские вещи.
— Поедешь как муж этой женщины, — продолжила Настя, уже не спрашивая. — И поможешь с оформлением. А потом мы поговорим.
Она отвернулась, чтобы помочь Игорю уложить Алису на носилки. Девочка плакала, звала маму. Лика кинулась к ней, прижимая к себе. И в этом жесте — материнском, защитном — было столько естественности, столько… привычности, что Насти снова стало физически плохо. Они выглядели как семья. Мама, папа, больной ребёнок. А она была посторонним врачом в синей куртке.
В лифте пахло чужими духами Лики и потом страха. Максим стоял, прижавшись в угол, не решаясь даже дышать громко. Настя смотрела на цифры, меняющиеся над дверью. Она чувствовала его взгляд на своей спине. Он жёг, как раскалённое железо. «Как долго? — крутилось в голове. — Этот ребёнок… Алиса… Она ровесница Соне. Боже, неужели он… все эти годы?»
Двери машины скорой помощи захлопнулись. Игорь сел вперёд с Саней. В салоне с Алисой и рыдающей Ликой осталась Настя. Максим, по её молчаливому приказу, сел на пассажирское сиденье рядом с водителем.
Машина тронулась. В салоне было тихо, если не считать всхлипываний Лики и тяжёлого дыхания Алисы. Настя сидела на откидном сиденьи, глядя в тёмное окно. Отражение в нём было размытым, но она видела свои глаза. В них не было слёз. Была только пустота и нарастающая, чудовищная тяжесть. Весь масштаб лжи, весь этот театр, который он разыгрывал, притворяясь усталым мужем и отцом в одном доме, и играя в заботливого партнёра в другом… Он построил целую вторую жизнь. И она, Настя, врач, привыкшая видеть симптомы, читать между строк, была слепа. Слепа и глупа.
Она сжала руки в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной. Она держалась за неё, как за якорь. Единственное, что не давало ей закричать, не давало развернуться и вытащить его из кабины за волосы.
«Сначала ребёнок, — твердил ей внутренний голос, голос врача. — Сначала спаси ребёнка. А потом… потом разберись с этой катастрофой, которая когда-то была твоей жизнью».
Машина мчалась по пустым улицам, увозя её от иллюзий, от доверия, от всего, во что она верила. Впереди были только холодные огни больницы и долгая, беспросветная ночь, в которой ей предстояло понять, как жить дальше, когда почва ушла не просто из-под ног, а растворилась, как мираж
Продолжение ниже, подпишитесь и поставьте ЛАЙК
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить