Антонина Ивановна невзлюбила невестку с первого дня. Даже не с первого, а с того самого момента, как сын привёл Марину знакомиться. Чуяло, видно, сердце, что ничего хорошего ждать от неё не приходится.
— Ни кожи, ни рожи, — сказала тогда Антонина Ивановна соседке Зинаиде, едва дверь за молодыми закрылась. — Наш Игорь мог бы себе и получше найти, он парень видный. А эта — ни то ни сё. Сидит, глазами хлопает, как корова на новые ворота. И голос — говорит, рта почти не раскрывая, словно через силу заставляет себя.
— Да вроде нормальная девка, — осторожно возразила Зинаида.
— Нормальная! — фыркнула Антонина. — Нормальная бы сразу спросила: «Чем помочь?» Постаралась бы как-то понравиться родителям жениха, рассказала бы что-то о себе. А эта — села, чай пьёт, печенье жуёт, слова не вытянешь — «да», «нет», и всё. А мы что, чужие, что ли? Мы родители! Нам же надо знать, что за человек с нашим сыном станет жить, какая мать у наших внуков будет...
С того дня Марина была записана в «никчёмные». Причём по всем пунктам. Готовит — не так, всё жарит дочерна и пересаливает. Гладит мужу брюки — вечно «стрелки» кривые. Полы моет — разводы остаются. А самое страшное и непростительное — внуков не рожает.
— Время-то идёт, — качала головой Антонина Ивановна. — Мне уже шестьдесят с хвостиком, а я ещё бабкой не побыла. Для чего жила, спрашивается?
Петрович, её муж, был абсолютно с женой согласен, но помалкивал, обычно только кивал и подливал себе.
***
Слава богу, молодые жили отдельно. Антонина Ивановна сама не раз говорила:
— И хорошо, что отдельно. А то бы мы с ней друг друга поедом ели.
Но даже на расстоянии Марина ухитрялась действовать на нервы.
Свёкор, Петрович, пил. Не то чтобы по праздникам — по настроению. А настроение у него было почти всегда. Антонина Ивановна считала это делом житейским.
— Все пьют, — говорила она. — Кто не пьёт — тот либо болен, либо шпион.
Но Петрович пил больше, чем «все». И допился до того, что его положили на операцию: желчный пузырь — долой, половину поджелудочной — туда же. Вернулся он из больницы худой, злой и трезвый… Продержался ровно месяц.
— Ну что ты, Тоня, — оправдывался он, пряча бутылку. — Мне ж врачи сказали: по чуть-чуть можно.
— Они тебе другое говорили, — бурчала Антонина. — Совсем нельзя.
— А жить-то как? — философски вздыхал Петрович. — Посмотри кругом — один непорядок везде. Потому и пью... Внуков, опять же, нет у нас до сих пор. Как тут не выпить? Ты не хочешь пригубить?
Антонина Ивановна вздыхала, садилась рядом. Пить — не пила. Но поговорить любила. Особенно о внуках, которых невестка-гадюка никак не народит.
В пьяном виде Петрович тоже становился разговорчивым. Особенно тянуло его к телефону. Он звонил сыну, путался в словах и каждый раз заходил с одного и того же:
— Ну что? Когда внуки-то? А? Я ж не вечный! Гляди, не дождусь...
Иногда трубку брала Марина. И тут начиналось.
— Не ваше дело! — резко отвечала она. — Не лезьте в нашу жизнь.
— Да я ж по-доброму… — отвечал Петрович. — Хочу знать, когда мне внучков родите...
— Когда надо, тогда и родим! — отрезала Марина. — А пока не надо нам.
Однажды она вдруг спросила:
— Вас что, геморрой давно не мучил?
Петрович даже протрезвел от неожиданности.
— Чего?
— Ну так… — ехидно протянула Марина. — Вы всё про внуков. Словно они — ваш главный геморрой. Видно, давно настоящего геморроя не было.
Антонина Ивановна, которой Петрович потом это пересказывал, половины слов не поняла, но общий издевательский тон невестки уловила.
— Ах, она гадюка! — сказала она. — Ах, язва!
***
Здоровье у Петровича тем временем окончательно пошло под откос. Теперь начала сдавать печень. Положили в больницу, но и там Петрович умудрялся попивать. В стационаре лечащий врач, молодой, строгий, сказал прямо:
— Если не прекратите пить, то из больницы уже не выйдете.
Петрович испугался. По-настоящему. Закодировался. Пить перестал. После стационара засел дома, никаких друзей за гаражами — смотрел телевизор, ел пресную еду, что ему готовила Антонина, и тосковал.
— Вот если бы внуки были… — вздыхал он. — Я бы с ними возился. Жить бы захотелось.
Антонина Ивановна поддакивала:
— Конечно. Внуки — это было бы хорошо. А без них что? Пустота. Только разве от этой гадюки внуков дождёшься? Нашёл себе Игорёша королевишну — на нашу голову...
***
Соседкам она жаловалась на невестку регулярно.
— Не рожает она мне внуков, — говорила Антонина Ивановна. — Из вредности.
— Да что ты, Антонина, прицепилась к ним с этими внуками? Может, не получается у них... Сейчас молодёжь вся хлипкая, — говорила ей соседка. — С виду — вроде нормальные, а здоровья с молодости нет.
— Да брось! — отмахивалась Антонина. — Ленивая она. Ей лишь бы не перетруждаться, для себя жить.
И взяла Антонина Ивановна моду раз в неделю звонить Марине.
— Ну что? — начинала она без предисловий. — Ты там не беременная ещё?
Марина злилась, язвила, могла трубку бросить. А однажды, видно, совсем допекла её свекровь.
— Да беременная я, беременная! — выкрикнула она. — Рожу скоро!
Антонина Ивановна прямо села.
— Правда? — переспросила она, аж сердце заколотилось.
— Правда, правда, — бросила Марина и отключилась.
***
Антонина Ивановна шутки не поняла. Какой уж тут юмор — такое дело! Она тут же сообщила новость Петровичу.
— Слышишь? — сказала, едва сдерживая радостные слёзы. — Будут у нас внуки.
Петрович побледнел, потом покраснел, потом засмеялся.
— Вот это да! — пробормотал он, ударив кулаком в ладонь. — Вот это новость! Ну, за такое дело… Как тут не выпить?
И выпил. Одну рюмку. Потом ещё...
Скорую вызвали ночью. Антонина Ивановна сидела на табуретке и повторяла:
— Я ж говорила… Я ж знала…
Петрович умер в больнице, так и не дождавшись внуков. Несостоявшийся дед.
***
Что никакой беременности нет, не было и не планировалось, Антонина Ивановна узнала в день похорон. Марина, устав отвечать на вопросы про «будущего внука», раздражённо сказала:
— Да пошутила я тогда! Надоели вы мне со своими звонками.
Антонина Ивановна ничего не ответила. Только посмотрела так, что у Марины мурашки побежали.
***
Теперь Антонина Ивановна сидит у подъезда с соседками — и то развлечение. Времени свободного много — диетическое готовить не надо, внуков, опять же, нет.. Остаётся только жаловаться соседкам:
— Сгубила она его. Гадюка! Хорошего человека в могилу свела. Всё из-за неё.
Соседки кивают. Потому что чужая беда всегда понятнее, когда у неё есть виноватый.
А правда, как водится, лежит где-то между бутылкой, телефонными звонками и словами, сказанными в сердцах.
Читайте ещё истории из жизни: