Зима стояла самая обычная — сырая, слякотная, в воздухе кружились снежинки, но под ногами чавкало снежное месиво. Приближался Новый год. Маша шла осторожно, придерживая живот — срок не такой уж большой, но она была из тех, кто с первых недель считал, что «лучше перебдеть» — поскользнуться и упасть было бы сейчас совсем некстати. Геннадий нес пакеты, шутил что-то про то, что после оформления ипотеки и ремонта Новый год они будут встречать скромно, «зато в своих стенах».
Мать Маши, пятидесятипятилетняя Майя Михайловна, шла вместе дочерью и зятем с покупками от машины к подъезду — семья собиралась встретить Новый год вместе и ездила закупить продукты перед праздником. Настроение было приподнятое, Маша с матерью обсуждали, какие салаты приготовят, Майя хотела приготовить холодец, Маша считала это лишним.
— Ну, ты не будешь, а зять, думаю, не откажется. Мужчине мясное блюдо нужно. Правда, Гена? — повернулась тёща к Геннадию.
И тут — как чёрт из табакерки.
От соседнего подъезда, прямо по газону, поскальзываясь и размахивая руками, к ним неслась женщина. На вид лет сорок, в халате, поверх которого кое-как накинуто пальто, волосы растрепаны, лицо перекошено.
— Ты такая-сякая! — заорала она ещё на подлёте. — Это ты с моим мужем спишь?!
Майя Михайловна в недоумении уставилась на растрёпанную тётку. Честно признаться, она сначала подумала — кино какое-то снимают, что ли? Ну не может незнакомый человек так ни с того, ни с сего набрасываться...
Маша тоже на секунду потеряла дар речи. Геннадий застыл с пакетами, будто его кто-то к полу прибил. В голове у него мелькнуло: может, пьяная? Или с кем-то их перепутала?
— Женщина, вы меня с кем-то путаете, — первой очнулась Маша. — Я вас не знаю. И муж ваш мне не нужен, у меня свой есть.
— Ага! — взвизгнула та. — Ты Мария из пятьдесят третьей? Значит, всё правильно! Не отпирайся! Я всё про вас знаю давно!
Растрёпанная тётка норовила вцепиться в Машину куртку, вокруг туда-сюда сновали люди — кто из подъезда выходил, кто из машины, был выходной накануне праздников. Тётка орала, Маша потерянно от неё отбрыкивалась — люди начали оглядываться. Стыд, как крапива, обжигал кожу.
— Да вы в своём уме вообще?! — не выдержал Геннадий. — Отстаньте от моей жены!
Зять с тёщей женщину кое-как оттеснили от Маши, вошли в подъезд и дверь за собой захлопнули. В лифте ехали молча. Только у Майи Михайловны в ушах ещё долго звенело это: «Я всё знаю… всё знаю…» Тьфу ты! Сумасшедшая какая-то!
Готовить стол к празднику мать с дочерью собирались только на следующий день, Майя Михайловна и зашла-то к молодым на минуту — погреться малость и выпить чаю кружку.
Посидели недолго, и Геннадий повёз тещу домой. На улице Майя Михайловна невольно оглядывалась — не маячит ли где та ненормальная. Но двор был пустой, кроме обычной предпраздничной суеты ничего особенного.
Ехали спокойно. Погода сырая, машин много, пробки... Мысли были про Новый год, про то, какие салаты готовить, что испечь. Инцидент с растрёпанной соседкой быстро забылся, как плохой сон.
***
Майя Михайловна поблагодарила зятя, простившись с ним у подъезда. А через пару часов — стук в дверь. Удивившись, кто бы это мог быть, пошла открывать, а там Маша. Зареванная. С чемоданом. Тем самым, с которым они в отпуск ездили.
— Ты что это вытворяешь?! — всполошилась Майя. — В твоём положении чемоданы таскать! Где Гена? Что случилось?
Маша прошла на кухню не раздеваясь и осела прямо на табуретку, будто ноги отказали.
— Мам… он меня выгнал… — сказала дочь, мешая слова со слезами.
Оказалось, зять, вернувшись домой, учинил жене форменный допрос. Вопросы сыпались, как удары: кто она такая, эта женщина? Откуда она тебя знает, почему именно ты?
— Да не знаю я! — кричала Маша в ответ. — Я здесь вообще никого не знаю, а бабу эту впервые вижу!
— А квартира почему совпала? — не унимался Геннадий.— Откуда ей известно, где ты живёшь? Таких совпадений не бывает!
Геннадий метался по квартире, как зверь в клетке, кулаки сжаты, голос срывается.
— Признавайся! — кричал он. — Хуже всего врать!
— Да в чём признаваться-то?! — плакала Маша. — Я первый раз эту женщину вижу!
Но у страха глаза велики, а ревность слепа и глуха. Геннадий не слышал.
— Дождусь рождения ребёнка, сделаю ДНК-тест, — бросил он напоследок. — И если ребёнок мой — заберу.
— Мам, он ребенка у меня заберёт… — рыдала Маша, уткнувшись матери в плечо.
— Глупости, — успокаивала дочь Майя Михайловна, хотя внутри у самой всё холодело. — Никто никого у тебя не заберёт.
Ночь прошла без сна. Утром она стала звонить зятю. Геннадий трубку не брал. А тут ещё Новый год висел над головой, как гиря.
— А что, если он всем расскажет? — шептала Маша. — Свекрови, друзьям… скажет, что я…
— Не расскажет! — отрезала Майя Михайлона. — Не совсем же он без ума.
А сама мрачно подумала: «Язык без костей, да кости ломает... И ведь правда — расскажет, не поперхнется…»
***
Новый год они встретили вдвоем. Без елки, без гостей, без намеченного вкусного застолья. Майя подсовывала дочери еду — Маша отказывалась.
— Поешь давай, — уговаривала мать. — Тебе надо о ребёнке думать.
У самой тоже ни аппетита, ни настроения не было. Так и просидели в тишине, только телевизор бормотал что-то фальшиво-весёлое.
***
А после праздников Геннадий объявился.
Пришел сам. Похудевший, небритый, с виноватыми глазами. Стоял в дверях, не снимая куртку.
— Я… разобрался, — сказал тихо. — Та женщина… она ненормальная. Что-то вроде местной сумасшедшей... Она ко всем пристаёт, и мужа у неё давно нет, мне соседи рассказали... Я поверил, дурак. Прости меня, Маш. Вернись домой.
Он говорил долго. Про нервы. Про страх. Про то, как не спал ночами. Про то, что понял, как глупо всё вышло, что он сам всё разрушил.
Маша слушала молча.
И вдруг поняла, что не знает, как теперь жить с ним дальше. Как доверять. Ходить и оглядываться? Бояться постоянно, что тебе не поверят? Что-то внутри перегорело.
— Нет, Гена, — сказала она наконец. — Я не вернусь.
— Как — не вернешься? — он растерялся. — Я же всё объяснил... Это ошибка вышла. Я же извинился…
— Извинения — это когда доверие остаётся, — тихо ответила она. — А у меня его больше нет.
Когда дверь за ним закрылась, Маша долго сидела, глядя в окно.
— Мам… я, наверное, подам на развод, — сказала она без слёз. — Я не хочу жить, оправдываясь за то, чего не делала. И бояться, что в следующий раз он снова поверит не мне, а кому-то ещё.
Майя Михайловна обняла дочь.
«Что ж, — подумала она. — Лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Ложью гнилой фундамент не укрепишь...» А вслух сказала:
— Это тебе решать, дочка. Но я тебя понимаю. Я на твоей стороне.
А жизнь шла дальше. Уже не так, как мечталось. Но — честно.
Читайте ещё истории из жизни: