Запах корицы и яблок должен был радовать. Так пахло детство, бабушка, беззаботность. София, стоя у плиты и помешивая варенье, думала, что это аромат ее личного ада. Ад, который так старательно маскировался под семейный очаг.
— Ты как варенье делаешь, Сонечка? — голос Галины Петровны прозвучал прямо у нее за спиной, заставив вздрогнуть. Свекровь, как призрак, появлялась в их квартире без предупреждения, мастерски находя момент, когда Кирилла не было дома. Она смотрела через плечо Софии на кипящую массу, и ее взгляд был не одобрительным, а оценивающим. Как у строгого инспектора на конвейере.
— По маминому рецепту, Галина Петровна, — тихо ответила София, чувствуя, как под этим взглядом ее спина покрывается мурашками.
— Мамин рецепт… — свекровь протянула слова, делая круг по кухне, будто осматривая владения. — У меня, знаешь ли, рецепт получше. Из старых, проверенных. Надо будет дать тебе. А то твое, я смотрю, жидковатым выходит. И сахара явно маловато. Экономишь? Не надо на семье экономить, дорогая.
Каждое слово было маленьким уколом, таким тонким, что жаловаться было невозможно. «Она же заботится», — внушал себе Кирилл. «Она просто старой закалки», — оправдывалась София. Но эти уколы копились, образуя под кожей глубокий, невидимый синяк.
Галина Петровна присела на кухонный стул, приняв царственную позу. На ней был безупречный костюм-двойка, волосы уложены строгой волной. Она всегда выглядела так, будто вот-вот отправится на важное совещание директоров, а не на кухню к сыну.
— Кирилл опять задерживается? — спросила она, поправляя невидимую пылинку на столешнице.
— Да, на работе аврал, — автоматически ответила София, снимая пену с варенья. Голос ее звучал плоско, без эмоций. Так она говорила уже несколько месяцев.
— Аврал, — свекровь фыркнула. — Мой сын — трудяга. Он весь в отца. Тот тоже пропадал на работе, чтобы нам с Кириллом лучше жилось. Женщина должна это ценить. Создавать уют, чтобы мужчине хотелось возвращаться.
София молча кивнула. Раньше она пыталась робко возражать: «Но я тоже работаю, Галина Петровна». В ответ получала ледяной взгляд и фразу: «Женская работа — это семья. Все остальное — так, хобби».
Дверь захлопнулась. В прихожей послышались шаги. Сердце Софии, предательское, ёкнуло — старый рефлекс надежды. Может, сегодня будет другим? Может, он обнимет ее, поцелует в макушку, спросит, как день?
Кирилл вошел на кухню. От него пахло не улицей, а чем-то чужим — дорогим мужским парфюмом, который она ему не покупала. Его лицо было усталым, но не от работы. От чего-то другого.
— Привет, мам, — он сначала наклонился поцеловать в щеку Галину Петровну, и только потом его взгляд скользнул по Софии. — Привет.
— Сынок, как дела? Устал? Садись, я тебе налью чаю, — свекровь засуетилась, моментально превратившись из строгой инспектрисы в заботливую мать.
— Все нормально, — Кирилл снял пиджак, бросил его на спинку стула. Его глаза избегали встречи с глазами Софии. — Пахнет хорошо.
— Это Соня старается, — голос Галины Петровны прозвучал снисходительно. — Учится.
София почувствовала, как по щекам разливается жар. Она стояла у плиты, с ложкой в руке, и чувствовала себя не хозяйкой, а прислугой на просмотре. Прислугой, которую оценивают и находят недостаточно усердной.
Ужин прошел в привычном напряжении. Галина Петровна рассказывала новости общих знакомых, Кирилл односложно отвечал. София молчала. Ее попытка вставить что-то о новой удачной планировке на работе была встречена вежливым, но быстрым переходом на другую тему.
— Кстати, о квартирах, — сказала Галина Петровна, откладывая вилку. — Я вчера разговаривала с Марьей Ивановной, помнишь, сынок, ее дочь Арина? Такая умница, в агентстве недвижимости работает теперь. Преуспевает.
— Помню, — Кирилл ковырнул вилкой картофель.
— Так вот, она мимо той твоей, Соня, квартиры проходила. От родителей. Говорит, окна темные, балкон запущенный. Жалко, такое золотое место пропадает. В самом центре! — Свекровь посмотрела на Софию прямо, и в ее глазах не было сожаления. Был холодный, деловой интерес.
В горле у Софии встал ком. «Та твоя квартира». Не «квартира Сони», не «наследство». Как будто это была какая-то обуза, неправильно лежащая вещь.
— Я… я еще не готова там что-то делать, — тихо сказала она. — Там все вещи родителей… мне нужно время.
— Время, время, — вздохнула Галина Петровна. — Время деньги, дорогая. Квартира ветшает без жилья. И потом, вам с Кириллом пора подумывать о расширении. Дети пойдут. В этой однушке тесновато будет.
София посмотрела на мужа. Он не смотрел на нее. Он внимательно изучал узор на скатерти. Его молчание было громче любых слов.
— Мы как-нибудь решим, мам, — наконец произнес он, не поднимая глаз. — Не дави.
Но это прозвучало не как защита. Это прозвучало как просьба отложить разговор. Не отменить. Отложить.
После ухода Галины Петровны в квартире повисла тяжелая тишина. Кирилл ушел в кабинет, сославшись на работу. София осталась одна на кухне, среди грязной посуды и остывшего варенья. Она смотрела на темное окно, в котором отражалась ее бледная, измученная тень.
Они поженились три года назад. Тогда Кирилл был другим. Нежным, внимательным, смешным. Он знал, как тяжело она пережила потерю родителей, и был ее опорой. Он сам предложил не спешить с переездом в ее квартиру, дать ей погоревать. «У нас вся жизнь впереди, Сонь», — говорил он, обнимая ее. А теперь эта квартира стала камнем преткновения, бельмом на глазу у его матери. А он… он отдалился. Стал каким-то смутным, недоговоренным. Его ласки стали редкими и механическими. Его телефон теперь всегда лежал экраном вниз.
София машинально вымыла посуду, протерла стол. Ее движения были отлажены, как у робота. Потом она пошла в спальню, прошла мимо приоткрытой двери кабинета. Кирилл сидел за компьютером, и на его лице была улыбка. Та самая, легкая, искренняя улыбка, которую она теперь видела все реже. Он что-то быстро печатал. В мессенджере? Она не стала заглядывать. Боялась.
Она легла на спину, уставившись в темноту потолка. Рядом место было пустым. Кирилл пришел спать через два часа, осторожно лег на край кровати, повернувшись к ней спиной. Изо рта у него пахло зубной пастой, а то кожи женскими духами.
— Кирилл, — прошептала она в темноту.
— Мм?
— Давай поговорим.
— Сонь, я вымотан. Завтра, ладно?
— Про квартиру.
Он заворочался, раздраженно вздохнул.
— О чем говорить? Мама права — квартира пропадает. Но я же не давлю на тебя. Жди, сколько надо.
— А что значит «решим»? — ее голос дрогнул. — Что мы будем решать?
— Ну как что! — он повернулся к ней, и в темноте его глаза блестели холодно. — Жить там, продать, сдать… Вариантов куча. Но для этого надо хотя бы зайти туда и посмотреть, а ты даже ключи достать боишься.
Ее ударила его резкость. Он никогда не говорил с ней так.
— Я не боюсь. Мне больно.
— Всем больно, Соня. Но жизнь продолжается. Или ты думаешь, мы вечно будем ютиться тут, пока твои воспоминания не созреют?
Он сказал «твои воспоминания» с такой язвительной интонацией, словно это были не святые для нее вещи, а старый хлам.
Она не ответила. Слезы подступили к горлу, горячие и горькие. Она сглотнула их, стиснув зубы. Он снова повернулся к стене, и через минуту его дыхание стало ровным. Он заснул. А она лежала и смотрела в темноту, и внутри у нее росло ледяное, незнакомое чувство. Не просто обида. Страх. Чувство, что почва под ногами, которую она считала прочной, на самом деле зыбкая и ненадежная. И что самые близкие люди стоят на берегу и наблюдают, как она медленно уходит под воду, даже не пытаясь протянуть руку.
На следующий день был день рождения Галины Петровны. «Семейный ужин» в ее квартире. София натянула платье, которое свекровь когда-то одобрила («сидит скромно, не кричит»), и накрасилась бледными, незаметными тонами. Она должна была быть фоном. Украшением. Тихой, удобной невесткой.
Квартира свекрови была вылизана до блеска, музей бытового перфекционизма. За столом, кроме них, были две подруги Галины Петровны и… Арина. Та самая.
София видела ее пару раз раньше, мельком. Высокая, стильная, с уверенным взглядом и громким, заразительным смехом. Она сидела рядом с Кириллом и что-то оживленно рассказывала, касаясь его руки для акцента. Кирилл улыбался. По-настоящему.
— Ариш, ты просто умница, как ты все успеваешь! — воскликнула одна из подруг, мать Арины, Марья Ивановна. — И карьера, и выглядишь — загляденье!
— Да что вы, тетя Маша, — Арина скромно потупилась, но уголки ее губ дрожали от удовольствия. — Просто люблю то, что делаю. Вот недавно клиенту семью подобрала — шикарную трешку в том самом доме, где, Соня, у тебя квартира. Они теперь счастливы, ремонт делают.
Все взгляды обратились к Софии. Она почувствовала, как горит лицо.
— Да, — пробормотала она. — Хороший дом.
— Отличный дом! — подхватила Арина. — Архитектура, планировки… Жемчужина. Такую квартиру пустующей держать — просто преступление. Вон какие деньги можно выручить, если грамотно подойти.
— Соня еще не готова, — сухо вставил Кирилл, но в его тоне не было защиты. Была констатация факта, который его раздражал.
— Понимаю, понимаю, — кивнула Арина, и ее взгляд, полный фальшивого сочувствия, скользнул по Софии. — Тяжело. Но знаешь, иногда нужно через боль. Чтобы двигаться дальше.
София хотела крикнуть: «Какое тебе дело до моей боли?» Но она промолчала. Она всегда молчала.
Тост Галины Петровны стал кульминацией вечера. Она подняла бокал, ее глаза блестели.
— За семью! За то, чтобы в следующем году мы собирались уже в большой, светлой квартире, где хватит места всем! Особенно — нашим будущим внукам!
Бокалы звонко стукнулись. Все улыбались. Все, кроме Софии. Она застыла с бокалом в руке, чувствуя, как лед заползает внутрь, сковывая внутренности. Большая, светлая квартира. Ее квартира. Будущие внуки. Подразумевалось, что от нее. Но сейчас, под этим тостом, под этими взглядами, она чувствовала себя не будущей матерью, а инкубатором. Приложением к квадратным метрам.
После тоста она пошла на кухню — помочь с десертом. Или просто сбежать. Из прихожей, где висели пальто, доносились приглушенные голоса. Голос Галины Петровны и Марьи Ивановны.
— …ну, мы ее уговорим, куда она денется, — говорила свекровь. — Она же девочка мягкая. С характером проблем нет.
— А Кирилл?
— Кирилл найдет подход. Он же мой сын. Он понимает, что для семьи лучше. А то живут, как студенты, в этой клетушке. А там — простор.
— Аринка-то твоя, я смотрю, не против «простора» погостить, — хихикнула Марья Ивановна.
— Арина — умная девушка. Она знает, что к чему, — голос Галины Петровны прозвучал многозначительно.
София прислонилась к холодильнику, боясь пошевелиться. Ее сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. «Уговорим». «Найдет подход». «Для семьи лучше». Они говорили о ней, как о вещи. О препятствии, которое нужно мягко устранить.
Она не помнила, как досидела остаток вечера. Как улыбалась. Как прощалась. В такси Кирилл был необычно оживлен, обсуждал с ней какую-то новость от Арины по рынку недвижимости. София молчала, глядя в окно на мелькающие огни. Каждый огонек казался ей теперь чужим и враждебным.
Дома, пока Кирилл принимал душ, она сделала то, на что никогда не решилась бы раньше. Она взяла его телефон. Он был заблокирован. Но на экране всплыло уведомление из мессенджера. От Арины. Текст был скрыт, но было видно сердечко. Одно. Красное.
Она положила телефон на место, как обожженная. Сердце больше не билось. Оно просто ныло, тупо и безнадежно.
Той ночью она не спала. Лежала и смотрела, как тень от дерева за окном колышется на потолке. В голове крутились обрывки фраз, улыбки, взгляды. Объединившись, они складывались в чудовищную, невозможную картину. Но она не могла больше отрицать. Чутье, которое она годами в себе подавляла, кричало теперь на полную громкость.
Они хотят ее квартиру. Муж и его мать. А Арина… Арина была везде. У нее были все ключи: к рынку недвижимости, к вниманию Кирилла, к одобрению Галины Петровны.
София плакала. Тихо, чтобы не разбудить Кирилла. Она плакала по родителям, которых так не хватало. Плакала по тому Кириллу, который, казалось, умер и оставил после себя этого холодного, чуждого человека. Плакала от страха и беспомощности.
А под утро, когда слезы кончились, на смену им пришло что-то другое. Холодное. Решительное. Отчаянное.
Она не могла больше жить в неведении. Она должна была знать наверняка. Должна была услышать это своими ушами. Увидеть своими глазами. Чтобы уже не оставалось места для самообмана, для жалости, для надежды.
Утром, когда Кирилл ушел на работу, она села за компьютер. Ее пальцы, холодные и влажные, набрали в поиске: «мини камера скрытого наблюдения». Она просматривала сайты, сравнивала модели. Ее внутренности сжимались от стыда и отвращения к себе. Она собиралась шпионить. За семьей. Но разве это была еще семья? Это был лагерь, а она — военнопленный, у которого отбирают последнее ценное — память о доме.
Она выбрала маленькую, тонкую камеру-закладку, замаскированную под блок беспроводной зарядки. Простая, с передачей через Wi-Fi на телефон. Она заказала ее с доставкой в пункт выдачи. Потом позвонила Галине Петровне. Голос ее звучал ровно, почти robotic.
— Галина Петровна, я хотела попросить… Вы не могли бы присмотреть за Мурзиком на следующей неделе? Мы с Кириллом… возможно, съездим на несколько дней. Я переживаю, кот один останется. Я могу установить у вас камеру, чтобы удаленно смотреть за ним? Для моего спокойствия.
На другом конце провода повисла короткая пауза. Потом довольный голос:
— Конечно, Сонечка! Какая ты заботливая. Устанавливай, что хочешь. Я сама переживаю, когда одна дома, а тут хоть электронный глазок будет.
Ирония была настолько горькой, что Софию чуть не вырвало. Она положила трубку и уткнулась лицом в колени. Ее трясло. Она совершала что-то немыслимое. Но альтернативой было сойти с ума от догадок или тихо уступить, отдать все, что у нее осталось от прежней жизни.
Через три дня посылка пришла. Маленькая коробочка. София взяла ее в руки, и этот кусок пластика и электроники весил, как гиря. Это был пропуск в ад. Или билет на свободу. Она еще не знала.
Она пошла к свекрови, неся в сумке эту коробочку и своего старого, ленивого кота Мурзика в переноске. Галина Петровна встретила ее приветливо.
— Заходи, заходи! Бедный Мурзик, как он перенес дорогу?
— Ничего, привык, — София поставила переноску, выпустила кота. Тот, флегматично обозрев территорию, отправился исследовать диван.
— Вот где камеру-то поставить думаешь? — спросила свекровь, потирая руки.
София осмотрелась. Гостиная. Место, где все собираются, разговаривают. Рядом с розеткой, на тумбочке.
— Вот здесь, если можно. Чтобы и кот в поле зрения был, и… ну, чтобы видно было, если что.
— Ставь, ставь, — махнула рукой Галина Петровна. — Я как-то с подругой по телефону говорила, она тоже такую штуку поставила, когда в отпуск уезжала. Удобно.
София, сжимая в потных ладонях «блок зарядки», подключила его к розетке. Аккуратно направила объектив. Включила. На ее телефоне, в специальном приложении, появилась картинка. Уютная, знакомая гостиная свекрови. Сейчас — пустая. Но скоро…
— Все, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Спасибо вам огромное.
— Не за что, родная. Возвращайся с мужем отдохнувшая.
София вышла на улицу. Солнце слепило глаза. Она шла, не чувствуя под ногами асфальта. В ее сумочке лежал ключ от ада. Телефон с приложением. Теперь она могла в любой момент заглянуть в тот самый дом, где, возможно, решалась ее судьба. Где ее, как ненужную мебель, собирались передвинуть или выбросить, чтобы освободить место.
Она вернулась в свою, чужую квартиру, села на диван в гостиной и включила телефон. На экране была пустая комната. Тихая. Безопасная. Но София знала — это затишье перед бурей. Она поднесла телефон к лицу и прошептала в черный экран, как в исповеди:
— Пожалуйста… Пусть я ошибаюсь. Пусть это все мне мерещится. Пожалуйста…
Но в глубине души она уже знала правду. И боялась ее больше, чем чего-либо в жизни
Продолжение ниже....
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Читайте и другие наши рассказы на семейные темы
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)