Месяц назад в нашей кухне повисла тишина, густая и липкая, словно воздух перед грозой. Андрей медленно вращал в пальцах пустую чашку, оставляя на полированной поверхности стола призрачные круги. Я сидела напротив, глядя, как последние лучи сентябрьского солнца выхватывают из полумрака крошки на скатерти и пылинки, пляшущие в луче. Он вздохнул, и этот звук показался мне необычайно громким в тишине нашей некогда уютной квартиры.
— Катя, нам нужно поговорить, — начал он, не поднимая глаз от чашки.
— Говори, — мой собственный голос прозвучал как-то отчуждённо, будто из другой комнаты.
— Я устал, — это слово он выдохнул с такой обречённостью, словно нёс его в себе годы. — Я просто очень устал от всего этого.
Я молчала, чувствуя, как под ложечкой холодеет. «Всё это» — что это? Наша жизнь? Наши семь лет вместе? Он наконец посмотрел на меня, и его взгляд был не сердитым, а утомлённым до самого дна.
— Устал от вечного беспорядка. От пыли на полках, которую ты обещаешь стереть уже неделю. От холодильника, в котором вечно нет нормальной еды, а только полуфабрикаты. Я прихожу домой, а ужина нет, ты ещё на работе. И так каждый день.
Я попыталась найти в его словах место для себя — для той, кто полгода как вышла на работу после трёх лет вынужденного простоя. Работа, о которой я мечтала. Но в его повествовании я была лишь источником хаоса.
— Ты же сам говорил, что моя новая работа — это отлично! — вырвалось у меня. — Я же стала больше зарабатывать, помогаю с ипотекой!
— Речь не о деньгах, Катя, — он провёл рукой по лицу. — Речь о доме. Здесь больше не чувствуется дома. Здесь чувствуется… транзитная зона. Гостиница с грязными носками под кроватью и пустой плитой.
— Я устаю, Андрей! — голос мой задрожал, но слёз не было, только жгучая обида. — Я встаю в семь, целый день на ногах, а потом ещё час в метре. Ты хочешь, чтобы я встречала тебя в фартуке с поварёшкой? Это что, двадцать первый век на дворе?
— Я не про фартук! — он повысил голос впервые за вечер, и от этого вздрогнули стеклянные дверцы шкафа. — Я про то, что нам, похоже, не нужна одна и та же жизнь. Мне нужен порядок. Мне нужен ужин в девять, а не в одиннадцать. Мне нужна чистая рубашка утром, а не записка «постираю завтра».
— Найми тогда домработницу на мою зарплату! — бросила я ему в лицо, понимая всю абсурдность предложения.
— Дело не в деньгах, — повторил он с настойчивостью человека, который сам убедил себя в этой истине. — Дело в отношении. В приоритетах. Твои приоритеты теперь там, — он махнул рукой в сторону окна, за которым горел огнями наш спальный район. — А не здесь.
Наступила пауза, такая тяжёлая, что казалось, вот-вот треснет столешница.
— Что ты предлагаешь? — спросила я почти шёпотом.
— Я думаю, нам стоит пожить отдельно. Взять паузу. Не разводиться, нет, — поспешно добавил он, увидев, как моё лицо исказилось. — Просто разъехаться. На месяц, на два. Чтобы понять… Чтобы понять, как нам дальше быть.
Слово «разъехаться» повисло в воздухе, вращаясь, как та пылинка в луче света. Оно было таким конкретным, таким осязаемым. Оно означало коробки, пустые полки, тишину в одной квартире и непривычные звуки в другой.
— Ты это серьёзно? — спросила я, всё ещё надеясь, что это шутка, плохая и обидная.
— Да, — ответил он, и в его глазах я не увидела ни капли сомнения. — Я уже присмотрел студию недалеко отсюда. На Октябрьской. Она маленькая, но чистая. И без пыли.
Эта последняя фраза — «без пыли» — ударила сильнее всего. Она звучала как обещание рая. Рая, в котором мне не было места.
— Хорошо, — неожиданно для себя сказала я. — Хорошо, Андрей. Давай попробуем.
Он кивнул, явно ожидая истерики, слёз, упрёков, но не этого спокойного, ледяного согласия. Он встал из-за стола, и его стул громко заскреб по полу.
— Я начну собираться завтра, — сказал он и вышел из кухни, оставив меня наедине с кружкой, крошками и пляшущими в закатном луче пылинками. Я сидела и смотрела на них. Они были такими живыми. Такими свободными.
***
После его ухода я осталась сидеть за столом до самого рассвета. Мысли кружились, но не о нём и не о его обвинениях. Они кружились обо мне. О той, кем я была до того, как нашла работу. В памяти всплывали обрывки фраз, разговоров, унизительных и таких привычных, что я перестала их замечать.
Была зима. Я стояла перед ним в заношенном домашнем халате, крашенная дешёвой краской корни, с отросшей на два тона сединой.
— Андрей, можно я схожу к парикмахеру? Мама дала денег, — говорила я, чувствуя жгучую неловкость оттого, что прошу не у него, а упоминаю маму.
Он, не отрываясь от ноутбука, хмурился.
— Опять? Да твои волосы и так нормально выглядят. Не до жиру, Кать. Ипотека, машина страховку требует. Ты лучше обед приготовь получше, чем по салонам шляться.
Или другой раз, когда в кошельке осталось три сотни до его зарплаты через пять дней.
— Андрюш, ну дай хоть на макароны и курицу, — умоляла я, показывая пустой холодильник.
— Надо экономнее, — качал головой он. — Ты суп свари, на неделю хватит. Или у родителей возьми немного, они же не бедствуют.
Мне было стыдно. Стыдно просить у родителей в тридцать лет. Стыдно стоять у кассы с корзиной, где лежали самые дешёвые сосиски, и пересчитывать мелочь. Стыдно от того, что он считал моё желание хорошо выглядеть — капризом. А его деньги всегда уходили на что-то важное: новую резину на машину, внеочередной платёж по кредиту, хороший костюм для конференции. На «нас». А я была частью этого «нас», которая должна была тихо сидеть в углу и не требовать лишнего.
Когда я устроилась на работу, всё изменилось не сразу. Первую зарплату, которую я положила на отдельную карту, я просто держала в кошельке неделю, трогая её, как талисман. Потом пошла и сделала нормальный маникюр. Не тот, что делала себе сама, обкусывая и подпиливая, а красивый, с покрытием. Я смотрела на свои ухоженные руки и чуть не расплакалась от гордости.
— Ну и зачем тебе эта работа, если ты всё равно дома ничего не успеваешь? — спросил он как-то вечером, когда я, сняв туфли, буквально падала от усталости на диван. — Зарплата у тебя копеечная, сил нет, дома бардак. Не проще ли сосредоточичиться на хозяйстве?
— Мне нравится, — упрямо сказала я, массируя виски. — Мне интересно. Я чувствую себя человеком, а не приложением к пылесосу.
— Приложение к пылесосу тоже полезная вещь, — пробурчал он, переключая каналы телевизора. — Без него пыль копится.
Я молчала. А потом начала покупать себе вещи. Не отчитываясь. Платье, которое мне понравилось. Хороший крем для лица. Посещение косметолога. Я перестала красить волосы дешёвой краской, а стала ходить к мастеру. Это была не просто смена имиджа. Это было возвращение себе своего тела, своей внешности, своего права тратить на себя.
Он заметил. Конечно, заметил.
— Ты что, в салон опять сходила? — спросил он как-то, увидев мою свежую стрижку. — Это сколько же сейчас стоит?
— У меня есть свои деньги, Андрей, — ответила я спокойно, продолжая накрывать на стол.
— Да я не об этом, — поморщился он. — Просто странно как-то. Раньше как-то обходилась. А теперь работаешь, устаёшь, но на салоны деньги находятся. Приоритеты, понимаешь ли.
Тогда я не нашлась, что ответить. А сейчас, сидя в пустой кухне, понимала. Мои приоритеты действительно изменились. Я больше не хотела быть той замухрышкой, которая выпрашивает деньги на покраску корней и краснеет у кассы. Я устала чувствовать себя обузой, статьёй расходов, которую нужно урезать. Его денег вечно не хватало на мои «хотелки», но всегда находились на его «надо». А теперь у меня было своё «надо». Надо — чувствовать себя человеком.
На следующее утро он начал собирать вещи. С холодной, деловой эффективностью. Я наблюдала, как он складывает в коробки свои рубашки, книги, ноутбук. Казалось, он уезжает в командировку, а не рушит нашу общую жизнь.
— Студия меблированная, — говорил он, заклеивая скотчем коробку с обувью. — Так что много не надо. Возьму самое необходимое.
— А что такое «самое необходимое» для жизни отдельно от жены? — спросила я, прислонившись к косяку двери спальни.
Он вздрогнул, но не обернулся.
— Не начинай, Катя. Это пауза. Время подумать.
— О чём думать? О том, что я перестала быть удобной? Что у меня появилось своё лицо, свои деньги и своя усталость, которую я не готова променять на чистые полы?
Он резко обернулся, и в его глазах мелькнуло раздражение.
— Ты всё переворачиваешь с ног на голову! Речь о простых вещах! О порядке! О том, чтобы дома было уютно, а не как в проходном дворе!
— Уют, который я создавала, когда была на побегушках? — голос мой дрогнул. — Тот уют тебе нравился. Мне — нет. Я в нём скукоживалась, Андрей. Превращалась в тень. Ты этого не видел?
Он отвернулся, снова принявшись укладывать вещи.
— Я видел, что ты была дома. Что ужин был горячим. Что рубашки выглажены. А что ты там чувствовала внутри… Я не телепат.
— И не пытался быть, — прошептала я.
Когда последняя коробка стояла у входной двери, он задержался.
— Я буду звонить. И… ты знаешь, где я.
— Да, — кивнула я. — На Октябрьской. В студии без пыли.
Он вздохнул, как будто хотел что-то сказать, но лишь потянулся к ручке двери. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко. И наступила тишина. Совершенно новая. Не тревожная, а… пустая. Готовая к заполнению.
Я обошла квартиру. Окинула взглядом немытую посуду в раковине, пыль на телевизоре, слегка помятую постель. И вдруг не почувствовала ни вины, ни паники. Только огромную, всепоглощающую усталость и странное, щемящее чувство свободы. Как будто долго шла сгорбившись под низким потолком и наконец смогла выпрямиться во весь рост. Пусть даже в одиночестве.
***
Тишина после его ухода была не абсолютной. Её нарушали привычные домашние звуки: гул холодильника, тиканье часов в гостиной, шорох лифта за стеной. Но они звучали иначе. Без его тяжёлых шагов, без звука телевизора на фоне, без скрипа его рабочего кресла. Звуки стали моими единственными собеседниками.
Первый вечер я провела в странном оцепенении. Сварила себе макароны, но съела прямо из кастрюли, стоя у окна. Смотрела на огни ночного города и думала о его словах. Оказывается, эту идею ему подкинул друг, Сергей. Они играли в футбол по выходным, и Андрей, видимо, жаловался на домашние неурядицы.
Мы обсуждали это пару дней назад, когда идея только витала в воздухе, ещё не оформившись в чёткое решение.
— Серёга говорит, они с Ольгой чуть не развелись год назад, — рассказывал Андрей за ужином, который я всё-таки успела приготовить, стараясь из последних сил. — Ругались из-за всякой ерунды, как мы. Потом взяли тайм-аут. Он съехал к брату на месяц.
— И что? — спросила я, без особого интереса помешивая суп.
— И они соскучились. Осознали, что без друг друга хуже. Ольга, говорит, стала больше ценить, что он дома делает. А он понял, как она всё держала. Теперь живут душа в душу.
— Значит, рецепт прост, — сказала я, и в голосе прозвучала горечь, которую я не смогла скрыть. — Надо выгнать мужа из дома, чтобы он начал ценить жену.
— Не выгнать, а создать здоровую дистанцию, — поправил он, явно цитируя Сергея. — Чтобы остыть. Переоценить. Мы же не деремся, Катя. Мы просто… задыхаемся. Вместе.
— Может, задыхаемся от разного воздуха? — вырвалось у меня. — Тебе нужен стерильный, а мне… мне просто нужен воздух, которым можно дышать полной грудью, не боясь намусорить.
Он не стал спорить. А через два дня предложение прозвучало уже как ультиматум, облечённое в форму просьбы. И я согласилась. Не из-за веры в метод Сергея, а от бессилия и той самой усталости, что копилась годами. Но был один нюанс, о котором он как-то забыл упомянуть в своём стремлении к чистоте и порядку.
Квартира была моей. Доставшейся от бабушки. Ипотека, которая его так тяготила, была оформлена на его машину и наши общие «инвестиции», о которых я знала смутно. А это жильё — моё. И когда встал вопрос, кому куда съезжать, это вдруг стало важно.
— Так… ты съезжаешь, — констатировала я вечером, когда он уже начал мысленно распределять мебель между двумя адресами.
— Что? — он оторвался от созерцания книжных полок.
— Квартира моя, Андрей. Я никуда не поеду. Ты хотел паузу — ты и меняй обстановку.
Он смотрел на меня с искренним изумлением, как будто этот простой факт — право собственности — вылетел у него из головы.
— Но… куда я? Снимать что-то срочно… Это же лишние расходы!
— У тебя есть друг с готовым рецептом от всех бед, — парировала я. — Может, у него же и спросишь? Или к маме. У неё же большая двушка, она одна.
— К маме? — он поморщился, будто предложили ему переехать в барачный посёлок. — Катя, это несерьёзно. Мне же работать нужно, у мамы на другом конце города!
— А мне, значит, серьёзно выселяться из собственного дома? Чтобы ты «остыл» и «переоценил»? Нет, — я впервые за долгое время почувствовала твёрдую почву под ногами. Не эмоциональную, а юридическую. — Твой эксперимент. Твои условия. Ты ищешь себе студию. Или едешь к маме. Выбирай.
Он пробормотал что-то о несправедливости и отсутствии поддержки, но в итоге выбор пал на мамину квартиру. Видимо, финансовый аргумент перевесил нежелание слушать утренние нравоучения о том, как надо беречь семью. Его мама, Галина Петровна, была женщиной строгих правил и твёрдого убеждения, что жена должна быть ухоженной, дом — сияющим, а ужин — из трёх блюд. Меня она, мягко говоря, не одобряла, особенно после того, как я «запустила» дом ради карьеры.
Он уезжал на такси, погрузив коробки в багажник. Последний диалог на прощание был коротким и тягостным.
— Ты позволишь мне приходить за остальными вещами? — спросил он, уже сидя в машине.
— Конечно. Это твой дом тоже, — сказала я и тут же поправилась, увидев, как он поднял брови. — То есть, был. Приходи, когда нужно. Предупреди.
— Хорошо. Я… позвоню.
— Хорошо.
Машина тронулась. Я стояла на подъезде и смотрела, как она скрывается за поворотом. На душе было пусто, но не больно. Словно вырвали больной зуб, к которому уже привык. Осталась только лёгкая онемелость и странное ощущение освободившегося места.
Вернувшись в квартиру, я впервые по-настоящему огляделась. «Моя квартира». Не «наша». Мои книги на полках. Мои фотографии в рамках. Мои немытые чашки в раковине. Я подошла к самому пыльному месту — серванту с бабушкиным хрусталём, которого я никогда не любила, но берегла, потому что «так надо». Кончиком пальца я провела по стеклянной полке, оставив чистую дорожку в сером слое. И рассмеялась. Тихим, нервным смехом. Потом взяла тряпку, смочила её под краном и медленно, тщательно начала стирать пыль. Не потому что надо. А потому что захотелось. Прямо сейчас. В десять вечера. Потому что больше некому было сказать: «Ты что, ночью убираться вздумала? Мешаешь отдыхать».
Я убиралась до полуночи. Не всё. Выборочно. Только то, что хотела. Потом налила себе ванну, включила музыку, которую он не любил, и залезла в воду с бокалом вина, купленного на свои деньги. И плакала. Не от тоски по нему. А от жалости к той себе, которая годами мирилась, выпрашивала, извинялась и думала, что это и есть любовь — жить в постоянном долгу, в чувстве вины за каждую пылинку и несвоевременный ужин.
Телефон молчал. Он не позвонил. И я не стала звонить ему. Эксперимент начался.
***
Первые три дня я провела в состоянии глубокой апатии, граничащей с небытием. Просыпалась от тишины, а не от его будильника. Шла на кухню, и пустой стул напротив заставлял горло сжиматься. Я думала, что умру от этой тишины, от этого пустого пространства, которое он занимал не только физически. Мне казалось, я разучилась дышать самостоятельно. По вечерам я тупо смотрела сериалы, которые он терпеть не мог, но и они не приносили облегчения, лишь подчёркивали одиночество.
На четвёртый день раздался звонок. Не его. На экране светилось имя «Лена». Подруга детства, огненно-рыжая, громкая и бесшабашная. Мы почти не общались последние годы. Андрей считал её «плохим влиянием» — слишком независимой, слишком весёлой, слишком много смеявшейся над «семейными ценностями» в его понимании.
— Алло? — мой голос прозвучал сипло от неиспользования.
— Катька, живая? — раздался её раскатистый, полный энергии голос. — Ты почему на связи не была? Я тебе десять сообщений в вотсапе отправила!
— Извини, Лен… Не до того было.
— Знаю, знаю, Андрей-то мне всё рассказал! — огорошила она.
— Что? — я села на табуретку. — Где? Как?
— Встретила его вчера в супермаркете у мамы его, гадость, с корзиной. Вид потерянный. Спросила, где ты. Он бухтел что-то про «взрыв в семейной лодке» и «временное расставание для перезагрузки». Да он сам в это не верит, лицо как поминальная служба. Ну, всё, выкладывай. Что случилось-то?
И я выложила. Всё. Про пыль, про ужины, про работу, про деньги, про свою замухрышечность. Говорила сбивчиво, путаясь, и Лена молча слушала на другом конце провода, лишь изредка вставляя: «Ну ты жёстко, Кать…» или «Да он что, совсем?». Когда я закончила, наступила пауза.
— Так, — твёрдо сказала Лена. — Всё. Хватит. Сидишь там в своей берлоге и гниешь. Собирай чемодан. Завтра утром я за тобой заезжаю.
— Куда? — тупо переспросила я.
— Куда-куда! На море! У меня как раз билеты на самолёт на завтра есть, куплены по акции, на двоих! Гостиница у моря. Не отказывайся. Тебе континентальный климат срочно требуется поменять на морской. И мозги проветрить.
— Лен, я не могу… Работа…
— Больничный! Или отгулы! Или уволься, чёрт побери! — закричала она. — Ты посмотри на себя! Он тебя уже в могилу загнал мысленно, а ты всё про работу! Я за тобой в девять. Если откажешься — сама приеду и выволоку силой.
Она бросила трубку. Я сидела, сжав телефон в руке. Поехать на море? Сейчас? В моём состоянии? Это казалось абсурдом. Но где-то глубоко внутри, под толщей апатии, копошился крошечный, забытый огонёк. Огонёк, который помнил запах моря, чувство свободы и безудержный, дурацкий смех с Леной. Я вдруг с дикой силой захотела этого. Вопреки всему.
На следующее утро, когда её маленькая красная машина затормозила у моего подъезда, у меня был собран чемодан. С немытыми волосами, подтёками от вчерашних слёз под глазами и в старых джинсах. Лена, выглянув из окна, присвистнула.
— Боже, Кать, да ты похожа на привидение! Ну ничего, ничего, мы с этим быстренько справимся!
Полёт, шум моря за окном такси, белые стены небольшого, но уютного отеля — всё это сливалось в калейдоскоп. Я была как во сне. Пока мы не заселились в номер с видом на море, и Лена не поставила передо мной «боевую» задачу.
— Слушай сюда. У нас здесь неделя. План такой: сегодня — бассейн, ужин с морепродуктами и ранний отбой. Завтра — СПА-день. Послезавтра — на яхте. Поняла? Никаких мыслей о нём. Я конфискую твой телефон на ночь.
— Да он и так не звонит, — горько усмехнулась я.
— И слава богу! — фыркнула Лена.
На следующий день началось моё посвящение. СПА-центр при отеле был райским уголком. Запах эфирных масел, тихая музыка, приглушённый свет. Мы начали с хаммама.
— Представляешь, — говорила Лена, растянувшись на тёплом мраморе, — последний раз я была в бане с тобой лет пять назад. А ты всё с ним да с ним.
— Он считал, что это бесполезная трата денег, — автоматически ответила я.
— Ну и пусть считает! Зато какая кожа потом! Как у младенца!
Потом был массаж. Руки сильного мастера разминали застывшие, каменные мышцы моей спины и плеч. Я застонала не от боли, а от освобождения. Казалось, из меня выжимали годы накопленного напряжения, усталости, невысказанных обид. Я почти плакала, но это были слёзы облегчения.
После массажа нас повели в комнату для косметических процедур. Я легла, и незнакомая девушка с мягкими руками принялась за мое лицо. Очищение, маски, массаж. Я не видела себя, но чувствовала, как кожа дышит. Потом пришёл мастер по маникюру и педикюру.
— Какой цвет? — спросила она, показывая палитру.
Я растерялась. Раньше я выбирала что-то нейтральное, «приличное», чтобы не раздражать Андрея. Лена, видя мои метания, взяла инициативу в свои руки.
— Этот ярко-коралловый! И на ноги тоже. И чтоб блёстки!
— Лен! — попыталась я запротестовать.
— Молчать! Ты теперь свободная женщина! Носишь то, что нравится!
И я сдалась. Смотрела, как её ловкие руки превращают мои обкусанные, невзрачные ногти в маленькие произведения искусства. Яркие, блестящие. Непрактичные. Не такие, как «положено» солидной замужней даме. Безумно красивые. Когда я впервые взглянула на свои руки и ноги после окончания процедуры, у меня перехватило дыхание. Это были не мои руки. Это были руки кинозвезды из какого-то гламурного журнала.
Апофеозом стал поход в парикмахерскую в самом центре курортного городка. Лена привела меня в модное место, где говорили на трёх языках.
— Что хотим? — спросил стилист, молодой парень с бородкой и пронзительными голубыми глазами, вращая прядь моих тусклых, отросших волос.
— Всё, — сказала Лена вместо меня. — Хотим всё. Убрать эту смертную тоску. Освежить. Перезагрузить.
Я показала ему фото из интернета, которое тайно сохранила у себя в телефоне год назад. Стильная стрижка с асимметричной чёлкой и лёгкими волнами.
— О, это смело! — одобрительно кивнул мастер. — Цвет? Ваш натуральный уже не вернём, но можем сделать потрясающий карамельный мелированный блонд. Будете сиять.
— Делайте, — выдохнула я, закрывая глаза.
Звук ножниц, запах краски, жжение у корней — всё это было ритуалом очищения. Когда он наконец развернул кресло к зеркалу, я не узнала себя. Совсем. Лёгкие, светлые, сияющие волосы, падающие на плечи изящными волнами. Чёлка, приоткрывающая глаз. Это лицо выглядело моложе, умнее, смелее. Это было лицо женщины, которая знает себе цену.
— Ну? — спросил мастер, улыбаясь.
Я не могла говорить. Я просто смотрела. И вдруг из глубины души поднялся смех. Сначала тихий, потом всё громче. Я смеялась, а по щекам текли слёзы. Слёзы счастья.
— Вот это реакция! — засмеялась Лена, обнимая меня. — Теперь ты моя красотка!
Вечером того же дня мы ужинали в ресторане на берегу. Я была в простом, но элегантном платье, купленном тут же, в бутике. С коралловыми ногтями и новой стрижкой. Я ловила на себе восхищённые взгляды мужчин и не прятала глаза, а улыбалась. Внутри всё пело. Я чувствовала лёгкость, которой не знала, кажется, никогда. Я была не тенью, не приложением, а центром своей собственной вселенной.
— Ну как? — спросила Лена, чокаясь со мной бокалом. — Ещё думаешь, что умрёшь без него?
Я посмотрела на тёмное, бескрайнее море, на отражение огней в воде, на своё отражение в стекле.
— Нет, — сказала я твёрдо и искренне. — Я, кажется, только сейчас начинаю жить. По-настоящему.
Ощущение было таким ярким, таким острым, что я боялась, что оно исчезнет, как только мы вернёмся. Но я знала одно: той замухрышки, которую он оставил в пыльной квартире, больше не существовало. Она осталась в прошлом, вместе с выпрашиванием денег на краску для волос и чувством вины за каждую немытую тарелку.
Продолжение здесь:
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)