Маленькая девочка под столом сказала такое, от чего у взрослой женщины пошли мурашки...
Виктория всегда чувствовала приближение звонка от матери кожей — лёгкой дрожью в кончиках пальцев, внезапной тяжестью под ложечкой. Поэтому, когда телефон на кухонном столе наконец завибрировал, разрывая тишину воскресного утра, она лишь вздохнула, отложив в сторону книгу, которую не могла дочитать уже третью неделю. На экране светилось: «Мама».
— Вика, привет, солнышко. Что делаешь? — голос Лидии Петровны звучал приторно-сладко, что всегда было дурным знаком.
— Ничего особого, мам. Кофе пью, — ответила Виктория, машинально поправляя хвостик. Ей тридцать семь, но в такие моменты она снова чувствовала себя девочкой-подростком, ожидающей оценки.
— А я тут вспомнила, у тебя же сегодня, кажется, к гинекологу? Насчёт… ну, ты понимаешь. Как успехи?
Виктории сжало горло. Вот оно, главное. Не «как твоё настроение» или «как дела на работе». Прямо в лоб. Их бесконечная, изматывающая война, растянувшаяся на семь лет. Семь лет попыток, надежд, разочарований и этого вот — ежемесячного, методичного допроса.
— Мам, я тебе говорила. Мы с Марком решили сделать паузу. Не сейчас.
— Паузу! — в голосе матери зазвенели стальные нотки. — Виктория, в твоём возрасте паузы заканчиваются пунктом «без детей» в медицинской карте! Ты что, не понимаешь? Тебе уже тридцать семь! Я в твои годы уже с двумя бегала, а ты мне про «паузу»! Марк что говорит? Он же хочет детей?
— Мам, это наше с ним общее решение.
— Общее… — Лидия Петровна фыркнула. — Мужчины никогда этого не хотят так, как хотят женщины. Они просто уступают. Потом будут уступать всю жизнь. А ты останешься у разбитого корыта. Старой, одинокой, никому не нужной…
Виктория закрыла глаза, прижимая телефон к уху. Эти слова, как раскалённые иглы, вонзались в самое больное. Она смотрела в окно на серое небо Москвы. В их просторной, стильной квартире в современном ЖК было идеально чисто, тихо и… пусто. Пустота здесь была осязаемой, она звенела в тишине дорогих интерьеров, отражалась в глянцевых поверхностях мебели.
— Мам, у меня дела. Поговорим в другой раз.
— Да, да, беги. Ты всегда от разговоров убегаешь. Потом не приходи ко мне с жалобами.
Связь прервалась. Виктория опустила телефон на стол. Руки дрожали. Она подошла к огромному панорамному окну, обхватила себя за плечи. Внизу кипела жизнь, но здесь, на двадцать втором этаже, она была в своей стеклянной башне. Успешный архитектор, любимый муж, красивый дом. И эта всепоглощающая, тихая пустота в центре всего.
Дверь в спальню открылась. Марк, её Марк, с отпечатком от подушкой на лице и взъерошенными волосами, выглядел как большой ребёнок.
— Кто звонил? Оперативники? — пробормотал он, садясь рядом с ней на широкий подоконник.
— Мама.
— А… — его лицо стало серьёзным. Он знал. Он всегда знал. Молча обнял её, притянул к себе. — Опять про внуков?
— Ага. Старой и одинокой меня видит.
— Ты самая красивая и не одинокая женщина на свете, — он поцеловал её в висок. — И мы никому ничего не должны. Ни ей, ни обществу. Решение за нами. И оно принято. Пауза.
Они сидели так, глядя на город. Решение было принято после третьей неудачной ЭКО. После того как Виктория, придя в себя от наркоза, плакала не от физической боли, а от ощущения, что её тело — предатель, пустая, бесполезная скорлупа. Марк тогда сказал: «Хватит. Я тебя теряю. Я борюсь не за ребёнка, я борюсь за тебя. И я проигрываю». Они взяли паузу. Год. Чтобы просто пожить. Чтобы она перестала высчитывать дни, колоть гормоны, превращаться в сжатую пружину ожидания и страха.
Но пауза затянулась. Страх сменился апатией, а затем — тихим, леденящим ужасом перед тем, чтобы всё начать сначала.
Лидия Петровна положила телефонную трубку на стационарный аппарат (она не признавала мобильники) с чувством тяжёлого, горького долга, который она вновь не смогла исполнить. Разговор не удался. Опять.
Она прошла в гостиную своей хрущёвки, где всё дышало прошлым веком и памятью. На стенке — фотографии. Молодая, улыбчивая Лида с двумя косичками и крошечной Викой на руках. Вика в первом классе, с бантами. Вика-выпускница, серьёзная и красивая. И огромная пустота после. Ни свадебных фото (Вика и Марк расписались тихо, в загсе, без торжества), ни уж тем более детских.
«Старая, одинокая…» — прошептала она себе под нос, повторяя только что сказанные дочери слова. Да кто она сейчас, как не старая и одинокая? Вдова уже десять лет. Работа — учительница на пенсии. Друзья разъехались, разбежались, кто-то умер. Жизнь постепенно сузилась до размеров этой трёхкомнатной квартиры и еженедельных, всё более тягостных звонков единственной дочери.
Она села в своё кресло у окна, взяла в руки альбом. На пожелтевшей фотографии она, двадцатипятилетняя, держит за руку маленькую Вику, которая тянется к голубю. Как она её любила! Как боялась за неё! После смерти мужа Вика стала смыслом, воздухом, всем. Лидия Петровна вложила в неё всю себя — лучшие школы, репетиторы, университет. Она хотела для дочери другой жизни. Лёгкой, успешной, без той нужды и лишений, что знала сама.
И что же? Дочь выросла, улетела из гнезда в свой блестящий мир, но… не взяла её с собой. Да и не зовёт. А та жизнь, которую она строила для Вики, оказалась без главного — продолжения. Без внуков, для которых можно было бы вязать пинетки, печь пироги, рассказывать сказки. Для которых её собственный опыт, её любовь, наконец, были бы нужны и важны.
Она боялась. Боялась, что ветка их рода, которую она так лелеяла, отрубится на её дочери. Что она, Лидия, останется в истории просто никому не нужным звеном. Её материнство казалось ей незавершённым, неудавшимся. И этот страх трансформировался в настойчивость, которая отталкивала дочь всё дальше.
Она гладила пальцем по фотографии детского личика Вики. «Прости меня, солнышко, — прошептала она в тишину квартиры. — Я не знаю, как по-другому».
На следующей неделе Виктория получила срочный заказ — разработка дизайна частного детского сада. Ирония судьбы была настолько очевидной, что она сначала хотела отказаться. Но сумма контракта была серьёзной, а заказчица — влиятельной.
Первый визит на место будущего проекта стал для неё испытанием. Она вошла в старое здание бывшего особняка, которое предстояло превратить в «мечту для счастливого детства», как выразилась заказчица, энергичная женщина по имени Ирина. И тут же наткнулась на… жизнь. Настоящую, громкую, пахнущую детским кремом и яблочным пюре.
В просторном зале, который пока служил временным пристанищем для группы, было шумно. Дети бегали, одна девочка горько плакала, утешаясь на плече у молодой воспитательницы, мальчик лет пяти увлечённо строил башню из кубиков. Виктория замерла на пороге, чувствуя, как что-то сжимается у неё внутри. Это был не абстрактный «ребёнок», которого она так отчаянно пыталась заполучить. Это была реальность — со слезами, соплями, криками, смехом. Реальность, в которой у неё не было места.
— Виктория? Проходите, не стесняйтесь! — Ирина, не заметив её состояния, энергично повела её по помещениям, сыпля идеями: «Здесь зона творчества, тут — сенсорная комната, тут — спальня с небесным сводом…»
Виктория кивала, делала пометки в планшете, а сама ловила взгляды детей. Любопытные, открытые, доверчивые. К ней подошла маленькая девочка с двумя хвостиками.
— Ты кто? — прямо спросила она.
— Я… архитектор. Буду делать вам здесь красиво.
— У меня кукла новая есть. Хочешь посмотреть?
Виктория, растерянно улыбнувшись, покачала головой:
— Мне надо работать.
Девочка, не обидевшись, убежала. А у Виктории защемило сердце. Она отвернулась и сделала вид, что изучает состояние потолка, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы. Она боялась даже такого мимолётного контакта. Боялась, что это пробудит в ней ту боль, которую она с таким трудом усыпила.
Вечером она не выдержала и рассказала Марку.
— Может, откажемся от проекта? — осторожно спросил он.
— Не могу. Это работа. И… я думаю, мне нужно с этим столкнуться. Не убегать.
— Ты уверена? — он смотрел на неё с тревогой.
— Нет, — честно ответила Виктория. — Но я хочу попробовать перестать бояться.
Работа над проектом стала для Виктории своеобразной терапией. Она погрузилась в мир детской психологии, эргономики для малышей, изучения безопасных материалов. Она создавала пространство не для абстрактных «детей», а для вот этих конкретных — плачущей Маши, непоседливого Артёма, тихой книжной Софьи, которую она постепенно узнавала, приходя на объект.
Как-то раз, задержавшись допоздна, чтобы сделать замеры, она услышала тихие всхлипывания из временной игровой. Заглянув, она увидела ту самую девочку с хвостиками — Машу. Она сидела под столом, прижимая к себе потрёпанного медвежонка.
— Машенька, что случилось? Где твоя воспитательница?
— У-уехала… Мама опа-здывает… — выдавила девочка сквозь слёзы.
Виктория опустилась на корточки. По правилам, она должна была найти кого-то из персонала. Но вокруг было пусто.
— Мама скоро приедет, — неуверенно сказала она. — Хочешь… хочешь, я посижу с тобой?
Девочка кивнула. Виктория, неловко устроившись рядом под столом, почувствовала себя полнейшим профаном. Что делать? О чём говорить?
— А как зовут твоего мишку? — выдавила она наконец.
— Мишка, — просто ответила Маша.
— Оригинально, — улыбнулась Виктория. Девочка перестала плакать и с интересом посмотрела на неё.
— А у тебя есть дети?
Прямой детский вопрос ударил, как ножом. Виктория покачала головой.
— А почему?
— Не… не получилось.
— А ты хотела?
— Очень.
Маша помолчала, обдумывая.
— У моей тёти тоже не получилось. А потом получилось. Она поехала в деревню и нашла там котёнка. Он теперь у неё живёт, и она его очень любит.
Простая детская логика растрогала Викторию до слёз. Она засмеялась, смахивая их.
— Может, и мне в деревню надо?
— Надо, — серьёзно подтвердила Маша. — Там хорошо.
В этот момент вбежала запыхавшаяся молодая женщина — мама Маши, с лицом, искажённым тревогой. Объяснения, благодарности… Виктория, выйдя на улицу, вдруг почувствовала необычайную лёгкость. Этот маленький диалог под столом стал для неё откровением. Она не испугалась. Не закрылась. Ей было… просто жалко и тепло. И это было новое чувство.
Она села в машину, но не завела мотор. Достала телефон и, почти не думая, набрала номер матери.
— Мам, привет.
— Вика? Что случилось? — тревога в голосе Лидии Петровны была мгновенной.
— Всё в порядке. Просто… подумала о тебе. Как ты?
На той стороне провода повисло удивлённое молчание.
— Я? Да как всегда… Суставы ноют, погода меняется.
— Может, заехать к тебе в выходные? Помочь с чем?
— Ты? Ко мне? — недоверие в голосе матери было горьким свидетельством пропасти между ними. — У тебя же всегда дела.
— Соскучилась, — тихо сказала Виктория, и сама поняла, что это правда. Неправда была только в том, что она осознала это именно сейчас.
Виктория предложила встретиться не дома, а в небольшом тихом кафе. Она боялась, что знакомые стены, фотографии, атмосфера квартиры матери мгновенно вернут их в старые, изъезженные колеи взаимных упрёков и обид.
Лидия Петровна пришла первой. Виктория, подходя к столику, с болью заметила, как мама постарела. Плечи ссутулились, в глазах — усталая мудрость, смешанная с привычной настороженностью. Они неловко обнялись, воздушный поцелуй в щёку.
— Заказала тебе капучино, как ты любишь, — сказала мать, и в этом простом действии Виктория увидела всё ту же заботу, которая когда-то выражалась в тёплых носочках и котлетах в школу.
— Спасибо, мам.
Они сидели, помешивая кофе, избегая главной темы. Говорили о ремонте у соседей, о новых ценах, о здоровье бывшей классной руководительницы. И вдруг Лидия Петровна, не глядя на дочь, тихо спросила:
— А как… как ты? По-настоящему?
Виктория оторвалась от созерцания пены в чашке.
— Тяжело, мам. Иногда. До сих пор.
— Я знаю, — прошептала мать. — Я видела, как ты плакала тогда, после той… процедуры. Когда думала, что никто не видит.
Виктория ахнула. Она не знала.
— Почему… почему ты никогда не сказала? Не спросила потом?
— Боялась. Боялась сделать ещё больнее. Думала, ты сама захочешь — подойдёшь, расскажешь. А ты отдалялась. И я… я давила ещё сильнее, от страха. От бессилия. Я не знала, как помочь. Мне казалось, если будет ребёнок, тебе станет легче. А ты… ты просто уходила в себя.
Слёзы текли по лицу Лидии Петровны беззвучно, оставляя блестящие дорожки на щеках. Виктория впервые за много лет видела свою мать не монолитом, не источником давления, а хрупкой, напуганной, постаревшей женщиной, которая тоже страдала.
— Мама, я не могу. Я не могу сейчас снова через это пройти. Я сломаюсь.
— Я знаю, дочка. Я теперь понимаю. Прости меня. Прости, что я была слепа и жестока. Я так хотела для тебя счастья, что совсем не видела тебя саму.
Они плакали вместе в полупустом кафе, держась за руки через стол. Семь лет молчания, боли и непонимания начали таять в этих тихих, очищающих слезах. Они не решили ничего. Не нашли ответа на главный вопрос. Но они нашли друг друга. Нашли путь обратно.
После той встречи что-то сдвинулось. Мать перестала звонить с допросами. Начала присылать милые, необременительные сообщения: «Видела платье, напомнило тебе в пятом классе», «Сварила вишнёвый компот, как ты любишь, хочешь, привезу?». Виктория начала заезжать по выходным — не потому что «надо», а потому что хотела. Они варили борщ вместе, смотрели старые фильмы, разбирали хлам на балконе. Лидия Петровна показывала её детские рисунки, рассказывала смешные истории, которых Виктория не помнила.
Как-то раз, разбирая коробку, Виктория нашла свою старую, потрёпанную куклу.
— О, Люська! — воскликнула она. — Я её везде с собой таскала!
— Помню, — улыбнулась мать. — И в ванную, и за стол. Однажды даже в садик пронесла, воспитательница ругалась.
Виктория держала куклу в руках, и вдруг её осенило.
— Мам, а давай… давай сделаем что-то вместе. Не для меня, не для тебя. Для других.
— Например?
— Я делаю проект детского сада. Там есть комната для самых маленьких, «гнёздышко». Нужны игрушки, безопасные, развивающие. Ты же мастер на все руки. Могла бы что-то придумать? Сшить, связать?
Лидия Петровна замерла. В её глазах вспыхнул огонёк, которого Виктория не видела много лет. Интерес. Востребованность.
— Я? Ну, я не знаю… Я могу попробовать связать коврик-пазл… или сшить сенсорные мешочки с крупой… Такие, знаешь…
— Знаю! — обрадовалась Виктория. — Это было бы идеально!
Так начался их новый, общий проект. Лидия Петровна с азартом погрузилась в творчество. Она изучала в интернете (к удивлению Виктории, освоив планшет) современные методики, шила из натуральных тканей, вязала крючком и спицами. Её квартира превратилась в мастерскую. А Виктория привозила ей материалы, обсуждала дизайн, фотографировала готовые изделия. Они спорили о цветах, смеялись над неудачами, вместе радовались удачным находкам.
Мать нашла своё дело. Дело, в котором её опыт, её терпение, её любовь к рукоделию оказались нужны. И не абстрактным «внукам», а реальным детям. Она начала жить снова.
Проект детского сада близился к завершению. На презентацию для заказчицы и попечительского совета Виктория пригласила мать. Лидия Петровна волновалась неимоверно — надела своё лучшее платье, сделанную ещё в советские времена «журавлиную» брошь.
Когда они вошли в преобразившееся здание, Виктория увидела, как у матери округлились глаза. Светлые, наполненные воздухом пространства, уютные уголки для уединения, яркие, но не кричащие акценты. И в комнате для малышей — их совместное творчество. Коврик-пазл с животными, подвесные мобили из фетра, сенсорные дорожки, сшитые из разных тканей.
— Это… это всё моё? — прошептала Лидия Петровна.
— Наше, мам.
Ирина, заказчица, была в восторге. Особенно её тронула «комната тишины» — небольшое пространство в пастельных тонах с пуфиками, световым столом для рисования песком и коллекцией «мешочков спокойствия», которые сшила Лидия Петровна.
— Это гениально! — восторгалась Ирина. — Детям иногда нужно просто побыть в тишине, прийти в себя. А эти мешочки… их так приятно мять в руках!
— В них разные крупы и травы, — с гордостью объяснила Лидия Петровна, забыв о волнении. — Одни успокаивают, другие — стимулируют тактильные ощущения.
На обратном пути, в машине, мать молчала. Потом сказала, глядя в окно:
— Спасибо, дочка. Ты дала мне… крылья. Я думала, моя жизнь уже закончилась. А она, оказывается, просто меняется.
— Это ты мне помогла, мам. Ты помогла мне перестать бояться.
Через месяц после открытия сада Ирина пригласила Викторию и Лидию Петровну на небольшой праздник — «День благодарения воспитателям». Там, среди родителей и детей, Виктория снова увидела Машу. Девочка, завидев её, радостно замахала рукой.
— Привет, архитектор!
— Привет, Машенька! Как тебе твой новый садик?
— Классно! У нас тут есть комната, где можно кричать! А ещё комната, где нельзя кричать. Я люблю вторую.
Виктория рассмеялась. В этот момент к ним подошла молодая женщина, мама Маши — Анастасия.
— Виктория, я вас помню! Спасибо вам ещё раз за тогда. И за этот сад — это просто сказка!
Они разговорились. Анастасия оказалась психологом, работала с приёмными семьями. Разговор зашёл о проекте, о «комнате тишины», и вдруг Анастасия сказала:
— Вы знаете, у меня есть подопечная пара. Они прошли весь ад проверок, получили разрешение на приёмного ребёнка. И ждут уже больше года. Не могут найти «своего». А вчера… вчера они были здесь, на экскурсии. И Ольга — это будущая мама — провела в вашей «комнате тишины» почти час. Говорит, наконец-то почувствовала покой. Им так понравилась вся эта атмосфера, которую вы создали. Она просила передать вам огромную благодарность.
Виктория и Лидия Петровна переглянулись. Что-то ёкнуло в сердце Виктории. Не боль, а странное, щемящее любопытство.
— Они… хотят малыша?
— Девочку. От года до трёх. Но всё как-то не складывается. То не подходит по здоровью, то они сами чувствуют — не их ребёнок.
— А вы… верите в это? В «своего» ребёнка? — тихо спросила Виктория.
— Верю, — твёрдо сказала Анастасия. — Как верю в любовь с первого взгляда. Это не всегда случается, но когда случается — это навсегда.
На обратном пути Виктория молчала. Мысли путались, чувства бушевали. Она поймала на себе взгляд матери. Лидия Петровна ничего не спросила. Просто положила свою руку поверх её руки. И в этом молчаливом жесте была вся поддержка мира.
Виктория не могла уснуть. Слова Анастасии крутились в голове. «Их ребёнок». «Почувствовала покой». Она встала, прошлась по тёмной квартире. Подошла к окну. Внизу горели огни. Где-то там жила пара, которая ждала. Ждала девочку, которой, возможно, тоже было страшно и одиноко где-то в казённом учреждении.
Она не думала об усыновлении раньше. Это казалось ей слишком сложным, страшным, почти предательством по отношению к своей мечте о «родной крови». Но сейчас… Сейчас она думала не о генах. Она думала о комнате тишины. О том, как важно иногда просто найти место, где тебя не трогают, где можно прийти в себя. И как важно, чтобы рядом был кто-то, кто просто положит руку на твою руку. Как сделала сегодня мама.
Она разбудила Марка.
— Прости. Я не могу молчать.
— Что случилось? — он мгновенно пришёл в себя, сел.
— Я… я думаю о том, о чём мы с тобой никогда не думали.
— О приёмном ребёнке? — угадал он.
Она кивнула, поражённая.
— Откуда ты знал?
— Я видел, как ты изменилась за эти месяцы. Ты перестала бояться детей. Ты стала видеть в них не идею, не мечту, не долг. Ты стала видеть личность. Маленького человека, которому может быть страшно под столом. И я подумал… может, наш путь — не в том, чтобы родить своего, а в том, чтобы найти того, кто уже родился и ждёт нас.
Они просидели до утра, разговаривая, обсуждая, споря, плача. Не было лёгкого решения. Была тяжёлая, страшная, неизведанная дорога. Но впервые за многие годы они говорили об этом не с ощущением тупика и поражения, а с робкой, трепетной надеждой.
Они позвонили Анастасии. Пришли на консультацию как «просто интересующиеся». Узнали о тысяче сложностей, бюрократических преградах, психологических тестах, возможных проблемах. Их не пугало. Странным образом, это их даже сплотило. У них появилась общая цель, которая была больше, чем просто «исполнить долг» или «заполнить пустоту». Это была миссия. Поиск.
Лидия Петровна, узнав об их решении, не сказала ни слова. Она обняла их обоих и заплакала. Потом сказала:
— Я буду вязать. Много вязать. На все случаи жизни.
Прошло полгода. Они всё ещё были в начале пути. Но что-то фундаментально изменилось. Виктория больше не чувствовала пустоты. Её жизнь была наполнена — работой, новыми планами, общением с матерью, поиском, надеждой. Она даже снова начала читать книги — не как бегство от реальности, а для удовольствия.
Как-то раз, заехав к матери, она застала её за разговором по видеосвязи. На экране планшета была… маленькая девочка. Лет двух, с огромными глазами и двумя тонюсенькими косичками.
— И кто это у нас такая красотулечка? — умильно говорила Лидия Петровна.
— Это Леночка, из группы, где я теперь волонтёрю раз в неделю, — объяснила мать, закончив звонок. — Сирота. Временный приют. Мы с ней подружки. Я ей носки вяжу. Цветные, с зверюшками.
Виктория смотрела на сияющее лицо матери. Она нашла своё призвание. Стала «вязанной бабушкой» для десятка детей, которым не хватало простого тепла и внимания. И Виктория поняла: их история — не история о том, как женщина не смогла родить. Это история о том, как любовь, отчаяние и надежда сплели тонкое, прочное кружево новых связей. Связей не по крови, а по сердцу. Связей, которые рождаются не в роддоме, а в тишине, после долгого плача. В жесте протянутой руки. В умении услышать тихий зов другого сердца — будь то сердце собственной матери, так долго кричавшей от одиночества, или сердце маленькой, незнакомой девочки, которая где-то ждёт, когда наконец найдёт свой дом.
Она подошла к окну в маминой квартире. Там, на подоконнике, стояли три горшка с фиалками. Одна цвела белыми, нежными цветами. Вторая только набирала бутоны. А третья, самая маленькая, только-только укоренилась, выпуская первые, робкие листочки.
«Всё будет хорошо», — подумала Виктория. И впервые за многие годы поверила в это всем сердцем.
***
И год спустя...
В новом детском саду «Созвездие» шла подготовка к выпускному утреннику для старшей группы. Виктория и Лидия Петровна помогали украшать зал бумажными гирляндами и звёздами.
В дверях появилась Анастасия. С ней была пара — Ольга и Сергей. А между ними, крепко держась за руки взрослых, шла маленькая девочка. Ей было около трёх лет. Карие глаза-пуговки с любопытством осматривали зал. На ней было жёлтое платьице и… цветные носочки с зайчиками. Точь-в-точь такие, какие вязала Лидия Петровна для подопечных детей.
Ольга поймала взгляд Виктории и улыбнулась. Подошла.
— Мы хотим вас поблагодарить. Лично. Вы не знаете, но ваша «комната тишины»… она стала для нас тем местом, где мы приняли окончательное решение. И… познакомились с Лерой. Она была на временном размещении в приюте при садике, пока мы оформляли документы.
Девочка, Лера, спряталась за ногу Ольги, но выглянула, увидев Лидию Петровну.
— Баба Лида! — прошептала она.
— Здравствуй, солнышко! — Лидия Петровна присела, и девочка неожиданно бросилась к ней в объятия.
Виктория смотрела на эту сцену, и комок подкатил к горлу. Она видела, как мама гладит девочку по головке, как та доверчиво прижимается к ней. Круг замкнулся. Любовь, которую Лидия Петровна так отчаянно хотела отдать внукам, нашла свой путь. Не так, как она планировала, но нашла.
Вечером, уезжая, Виктория получила от Анастасии конверт.
— Это не официально ещё. Но я хочу, чтобы вы были первыми, кто узнает. На следующей неделе к нам поступает девочка. Два с половиной года. Медицинская история… сложная. От неё отказались при рождении. Но сейчас она здорова. Просто… очень тихая. Почти не говорит. Ей нужен особый дом. Тихий. С большими окнами и комнатой, где можно просто сидеть и смотреть на свет. Я подумала о вас.
Виктория развернула конверт. В нём была одна-единственная фотография. Девочка с пепельными волосами, стриженными под горшок, и огромными, серыми, не по-детски серьёзными глазами. Она сидела на подоконнике в каком-то казённом помещении и смотрела в окно. В её взгляде была не печаль, а какое-то глубинное, затаившееся ожидание.
Виктория показала фотографию Марку. Он посмотрел, долго молчал. Потом взял её руку и прижал к своей груди, где сильно билось сердце.
— Давай встретимся с ней, — тихо сказал он. — Просто встретимся. Посмотрим в эти глаза.
Виктория кивнула. Она не знала, что будет дальше. Не знала, станет ли эта тихая девочка с пепельными волосами их дочерью. Но она знала одно: их путь к материнству, извилистый, полный слёз и отчаяния, наконец, привёл их не к закрытой двери, а к тропинке. Тропинке, на которой уже росли цветы.
Она посмотрела на фотографию снова. «Привет, — мысленно сказала она той девочке. — Мы тоже тебя ждём. Уже очень долго».
И где-то глубоко внутри, в том месте, где раньше была только ледяная пустота, что-то дрогнуло, отогрелось и забилось в унисон с двумя другими сердцами — мужа и матери, — сплетая их жизни в одно прочное, неразрывное, живое целое
Конец
Понравился рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Читайте и другие наши рассказы на семейные темы
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)