Алла медленно водила ладонью по животу, чувствуя под кожей легкое, едва заметное движение. Это было похоже на трепет крыла маленькой птицы, запертой внутри. Она затаила дыхание, боясь спугнуть это чудо. Шестнадцать недель. После семи лет бесплодного отчаяния эти шестнадцать недель казались ей волшебным, почти нереальным сном.
Диагноз «бесплодие неясного генеза» повис в их жизни тяжелым, непроглядным занавесом. Каждый месяц начинался с надежды и заканчивался горьким провалом. Опустошение. Молчаливые ужины, на которые она не могла поднять глаз, чувствуя свою вину как физический недуг. Денис старался поддерживать, но в его глазах с каждым годом тускнела искра.
— Мы сделаем ЭКО, — сказал он однажды вечером, глядя не на нее, а в окно. — Это наш шанс. Последний шанс.
— Ты уверен? — прошептала Алла. — Это дорого. И тяжело. Для меня.
— Я уверен, — он повернулся к ней, и его лицо было серьезным, как у бухгалтера, подводящего итоги года. — Нужно действовать. Или смириться.
Протокол стал для нее испытанием на прочность. Уколы, которые делал сам Денис, методично и без слов вводя иглу в ее кожу. Гормональные бури, слезы без причины, мучительное ожидание после переноса. Две недели она прожила, как в тумане, боясь лишний раз пошевелиться.
— Дыши, — говорил Денис, находя ее сидящей неподвижно на диване. — Что будет, то будет.
И оно случилось. Две полоски. Яркие, неоспоримые. Она плакала, прижимая тест к груди, а Денис обнял ее, и его объятие было крепким, но каким-то отстраненным.
— Наконец-то, — выдохнул он. — Получилось.
Беременность давалась нелегко. Постоянная угроза, тонус, строгий постельный режим. Алла лежала, положив руки на еще не округлившийся живот, и шептала обещания тому крошечному существу внутри. Она боролась за него из последних сил. Денис ухаживал: приносил еду, ходил в аптеку, но в его заботе была какая-то холодная эффективность. Он выполнял план.
Однажды, когда ей было уже чуть лучше, они сидели в гостиной. Алла позволила себе кусочек шоколада, наслаждаясь простой радостью. Денис отложил планшет.
— Нужно обсудить важное, — сказал он ровным, деловым тоном.
— Что случилось? — улыбка замерзла на ее губах.
Он посмотрел на нее прямо, без улыбки.
— Когда родится ребенок, я буду делать тест на отцовство. Юридический. Чтобы не было никаких вопросов.
Воздух в комнате стал густым, как сироп. Алла не поняла.
— Какие… вопросы? — произнесла она, и ее голос прозвучал чужим, сдавленным.
— Формальность, — пожал плечами Денис, но его глаза были жесткими. — После всего, что мы прошли. После ЭКО. Нужна стопроцентная уверенность. Для моего спокойствия.
— Для твоего спокойствия? — она услышала в своем голосе визгливую нотку, но не могла сдержаться. — А я? Разве я прошла через этот ад, чтобы услышать такое? Ты думаешь, это не твой ребенок?
Она инстинктивно обхватила живот, как бы защищая малыша от его слов.
— Я не думаю ничего, — холодно парировал он. — Я констатирую факт: зачатие произошло искусственным путем в лаборатории. Вероятность ошибки, хоть и мизерная, существует. Я хочу ее исключить. Раз и навсегда.
— Ошибки? — Алла засмеялась, и этот смех перешел в истерический всхлип. — Ты видел эти контракты! Ты сам подписывал бумаги! Там все контролируется! Какая ошибка?! Это наш ребенок! Наш с тобой!
— «Наш» — это громкое слово, — отрезал Денис. — Пока нет генетического подтверждения, это лишь твое утверждение. Я имею право знать.
Он встал, глядя на нее сверху вниз. Его фигура казалась огромной и чужой.
— Это не обсуждается, Алла. Я предупредил тебя заранее, чтобы ты была готова. Тест будет.
Он вышел из комнаты. Алла сидела, окаменев, ее пальцы впивались в ткань дивана. Птица внутри забилась сильнее, будто чувствуя материнскую панику. Она начала говорить, шептать, задыхаясь от слез.
— Тише, тише, малыш. Это неправда. Он не думает так. Он просто… он просто боится. Он не понимает.
Но она понимала. Она понимала все слишком хорошо. В его глазах не было любви, не было страха отца. Там была подозрительность бухгалтера, обнаружившего несоответствие в отчетах. Ее беременность, их долгожданное чудо, было для него теперь статьей расходов, которую нужно тщательно проверить.
Она вспомнила, как он вводил ей гормоны. Его сосредоточенное, лишенное эмоций лицо. Она думала, это концентрация. А может, это было что-то другое? Расчет? Она вспомнила его редкие прикосновения к животу — быстрые, формальные.
Внутри снова пошевелилось. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь.
— Не слушай его, — прошептала она, гладя живот. — Ты мой. Ты наш. И я докажу это. Я докажу всем.
Но слова звучали пусто. Отчаяние накрывало ее с головой. Она выстрадала этого ребенка, прошла через иглы, боль, унижения врачей. Она отдала бы жизнь за эти шестнадцать недель. А он… он говорил о тестах. О «праве знать». Ее подвиг, ее жертва превратились для него в подозрительные обстоятельства.
С того разговора в доме воцарилась ледяная тишина. Денис говорил только о бытовом: что купить, когда к врачу. Он спал на спине, отвернувшись. Алла лежала рядом, положив руку на живот, и чувствовала, как растет не только ее ребенок, но и стена между ними. Стена из недоверия, толстая и прозрачная, как лед.
Она думала о будущем. О родах. Он будет ждать их не с трепетом отца, а с нетерпением следователя, чтобы наконец получить образец для анализа. Первый крик ребенка, его первый вдох — и все это будет для Дениса лишь преддверием главного события: забора материала.
— Как ты можешь? — спросила она однажды, не выдержав молчания за ужином.
Он поднял на нее глаза, в его вилке замер кусок рыбы.
— Как я могу что?
— Говорить о тесте. Думать об этом. Вместо того чтобы радоваться.
— Я радуюсь, — сказал он без тени радости на лице. — Но я также реалист. Уверенность важнее слепой веры.
— А любовь? — вырвалось у нее. — Вера друг в друга? Разве это не важнее?
Он отодвинул тарелку.
— Любовь не имеет отношения к генетике, Алла. Это факты. И я буду спать спокойно, только когда получу факты.
Он ушел в кабинет, закрыв дверь. Алла осталась одна. Она смотрела на его тарелку, на недоеденную рыбу, и понимала, что их брак — это и есть эта тарелка. Что-то начатое, но не завершенное. Что-то, что уже невозможно проглотить.
Она встала и подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на свой еще небольшой живот. За ее отражением стояла пустая, холодная квартира. Ей было страшно. Не за себя, а за маленькую жизнь внутри, которая уже была желанной только наполовину. Для одного из родителей она была сокровищем. Для другого — предметом экспертизы.
Она знала, что не сможет отказать ему в тесте. Отказ он расценит как признание вины. Это будет война, и она была сейчас слишком слаба, чтобы воевать. Ей нужно было беречь ребенка. Расти его. Рожать.
— Ничего, — шептала она своему отражению и животу. — Пусть делает свой тест. Он получит свои свои девяносто девять процентов. А потом… Потом я посмотрю ему в глаза. И мы посмотрим, что он скажет.
Но что он скажет? «Извини»? Разве это извинит? Разве можно извинить такое? Она чувствовала, что даже стопроцентное подтверждение отцовства не сломает ту стену, которую он возвел. Он уже все сказал. Самым страшным было даже не требование теста. Самым страшным была та легкость, с которой он поверил в возможность обмана. Ведь если есть сомнение, значит, где-то в глубине души уже есть и ответ.
Она вернулась в тишину гостиной, села на диван, на то же место, где он вынес ей свой приговор. И положила руки на живот, готовясь к долгой борьбе. Борьбе не только за то, чтобы выносить и родить. Но и за то, чтобы защитить своего ребенка от холодного сомнения его же отца. Она была одна. Совершенно одна. И этот путь, который должен был быть самым счастливым в ее жизни, стал теперь дорогой к очередной битве.
***
Новость о требовании теста повисла в воздухе ледяным клинком. Алла сидела на том же диване, уже после ухода Дениса, и чувствовала, как внутри шевелится жизнь, не ведающая о буре снаружи. Аборт? Эта мысль мелькнула и была тут же отброшена с такой силой отвращения, что ее затрясло. Нет. Это был уже не просто эмбрион, не клеточка. Это была её птичка, её борьба, её смысл. Денис мог сомневаться, но её тело больше не сомневалось. Оно растило ребенка.
Она не стала ничего ему доказывать или спорить. Молчание было её крепостью. Когда он вернулся вечером, она просто сказала, глядя в стену за его спиной:
— Делай что хочешь. После родов. А сейчас оставь меня в покое.
— Разумное решение, — кивнул он, и это «разумное» резануло, как стекло.
Она собрала свои нехитрые вещи в ту же ночь, пока он спал в кабинете. Два чемодана и коробка с памятными безделушками. У неё была небольшая сумма, отложенная на черный день, и крошечная студия, доставшаяся от бабушки, в старом районе. Там пахло сыростью и старыми обоями, но это было её убежище.
Беременность шла своим чередом. Она ходила в женскую консультацию одна. Заполняла документы одна. В графе «отец» поставила прочерк. Врач удивленно подняла брови:
— Муж не поддерживает?
— Нет, — коротко ответила Алла. — Я одна.
Она устроилась на удаленку, выполняя несложные переводы. Деньги таяли. Но каждый рубль, сэкономленный на еде, на проезде, превращался в маленькую победу. Она заходила в детские магазины и смотрела. Месяц копила на набор крошечных ползунков. Ещё месяц — на хороший матрасик в кроватку.
Однажды, в конце восьмого месяца, она увидела на распродаже коляску. Не ту самую, дорогую, о которой мечтала, а другую. Розовую, чуть потертую на ручке, но крепкую. Цена была смешной, последние деньги. Она стояла перед витриной, держа в руках конверт с купюрами. На ногах — старые сапоги, которые уже трескались у сгибов. На лице — никакой пудры, тушь в её старой щеточке давно высохла, и она разбавляла её водой, чтобы хоть как-то подкрасить ресницы.
— Беру, — сказала она продавщице твёрдо, разжимая пальцы.
Вечером она собирала коляску в центре пустой студии, читая инструкцию при свете настольной лампы. Щёлкнула последний замок, откинула капюшон. И вдруг опустила голову на мягкий бортик и заплакала. Не от жалости к себе. А от странной, горькой гордости. Она сделает это. Одна.
Роды были стремительными и одинокими. Такси до роддома, контракт на самые простые условия, купленный на последние заёмные деньги. Она кричала в предродовой, сжимая поручень кровати, и некому было крикнуть её имя. А потом — тишина. И тонкий, чистый звук.
— Поздравляем, у вас девочка, — сказала акушерка, кладя тёплый, влажный комочек ей на грудь.
Алла взглянула в синие, мутные глазки, на тёмный пушок на голове, и мир сузился до этой точки. До лица её дочери.
— Мария, — прошептала она. — Машенька. Мы с тобой.
Выписывались они в тишине. Никаких цветов, никаких праздничных пирогов. Она укутала Машу в купленную заранее пелёнку, уложила в ту самую розовую коляску и выкатила на весенний, но ещё холодный двор. Ветерок пробежал по её поношенному пальто, купленному пять лет назад. Колготки под ним были старые, с едва заметной штопкой на колене. Но ребёнок в коляске был чист, укутан и спал, доверчиво прижавшись к щеке маленькой кулачок.
Жизнь в студии превратилась в строгий, выверенный ритуал бедности. Подгузники менялись с математической точностью, чтобы растянуть пачку. Она варила себе овсянку на воде, а на сэкономленные деньги покупала хорошую смесь для Маши. Вечерами, когда дочь засыпала, она бралась за переводы, глаза слипались от усталости, но пальцы стучали по клавиатуре. Иногда замирали над одной фразой, потому что в голове не было сил подобрать слово.
Звонок раздался через месяц. На экране — Денис. Она смотрела на тающий в руке бутерброд с сыром, на спящую Машу в импровизированной колыбели из коробки от телевизора, и приняла вызов. Не для того, чтобы говорить. Чтобы выслушать.
— Алла. Ты родила.
— Да.
— Почему не сообщила? Я узнал от общих знакомых.
— У нас нет общих дел, Денис. Ты сказал всё, что хотел. Я услышала.
В трубке повисло тяжёлое молчание.
— Мне нужен тест. Договоримся о месте, я приеду с специалистом. Безболезненно, мазок изо рта.
Алла медленно прожевала кусок хлеба. В горле стоял ком.
— Нет.
— Как это «нет»? Мы договаривались! — его голос резко повысился. — Я имею право!
— Ты имеешь право на сомнения. А я имею право тебе их не развеивать, — сказала она удивительно спокойно. — Ты захотел фактов. А теперь слушай мой факт: у меня есть дочь. У неё есть я. Ты — посторонний мужчина, который усомнился в её существовании ещё до её рождения. Ты вычеркнут.
— Ты с ума сошла! Я могу через суд…
— Подавай, — перебила она. Её голос дрогнул, но не от страха. От ледяной, окончательной решимости. — Подавай в суд. Будешь платить алименты на содержание ребёнка, в отцовстве которого сомневаешься. И только после решения суда, в принудительном порядке, ты получишь свой мазок. Выбирай: уйти сейчас тихо или получить клеймо отца-алиментщика и только потом — свои драгоценные доказательства.
Она слышала его тяжёлое дыхание в трубке. Он всё просчитал. Судебная тяжба, расходы, огласка. Его безупречная репутация.
— Ты стала жестокой, — процедил он.
— Нет, — тихо ответила Алла, глядя на дочь. — Я стала матерью. Это разные вещи.
Она положила трубку. Руки дрожали. Она подошла к коробке, поправила одеяльце на спящей Маше.
— Всё, моя хорошая. Больше он не позвонит.
Но он позвонил. Ещё раз. Через неделю. Голос был уже другим, более мирным, деловым.
— Алла, давай без экстрима. Я понимаю, ты в шоке была. Я, может, слишком резко… Но мне нужно знать. Представь моё положение.
— Я представила, — сказала она. — Теперь представь моё. Я зимой хожу в рваных колготках, Денис. Потому что последние деньги ушли на розовую коляску для нашей дочери. Для той, в которой ты сомневаешься. Мне не до твоего положения. У меня есть только её настоящее. И в нём для тебя нет места.
— Я могу помочь деньгами! — сказал он быстро, ухватившись, как ему казалось, за верную нить.
— Спасибо, — ответила она. — Но помощь от незнакомца я не принимаю.
Она положила трубку и нажала кнопку блокировки номера. Потом села на пол рядом с коробкой-кроваткой, обхватила колени и просто сидела, слушая ровное дыхание дочери. Всё. Мост сожжён. Теперь только вперёд, по этому качающемуся, узкому мостику над пропастью, держа на руках самое главное.
Были дни, когда страх сжимал горло ледяной рукой. Что будет завтра? Хватит ли на смесь? А если она заболеет? К кому бежать? Но стоило Маше проснуться и улыбнуться своей беззубой, ослепительной улыбкой новорождённого, страх отступал. Он превращался в упрямую, почти яростную решимость. Выжить. Вырастить. Обеспечить.
Она распродала через сайты почти всё, что осталось от прежней жизни: его подарки-драгоценности, хорошую сумку, электронные гаджеты. Деньги конвертировались в пачки подгузников, банки пюре, тёплый комбинезон на вырост. Она научилась штопать не только колготки, но и свои носки, и даже маленькие носочки Маши, чтобы они служили дольше.
Однажды в парке, где она гуляла с коляской, к ней подошла пожилая женщина с такой же скромной коляской.
— Хорошая погодка выдалась, — сказала женщина, кивая на Машу. — Красавица растёт. Папа-то помогает?
Алла посмотрела на морщинистое, доброе лицо и честно ответила:
— Нет. Мы одни.
Женщина, которую звали Татьяной Ивановной, покачала головой, но не с жалостью, а с пониманием.
— Сама таких трёх вырастила. Без всяких. Тяжело, милая, но ничего. Выдюжите. Главное — чтоб дитя чувствовало, что его любят.
Этот простой разговор стал каплей тепла в её холодном, наполненном заботами мире. Она не жаловалась. Она действовала. Каждый день был битвой за существование, но и маленькой победой. Первая улыбка Маши. Первая попытка перевернуться. Первое «агу». Эти моменты были её валютой, её богатством.
Она не думала о том, сделает ли Денис тест через суд или нет. Эта угроза отодвинулась на самый задний план, превратилась в абстрактную тень. Реальностью были пустые полки в холодильнике к концу недели и тяжёлые веки от недосыпа. Реальностью был тёплый, доверчивый комочек, прижимающийся к ней во сне.
Иногда, в редкие минуты тишины, когда Маша спала, а работа была сделана, она подходила к зеркалу. Видела своё осунувшееся лицо, простые волосы, собранные в хвост, старый халат. Но в её глазах, глубоко на дне, горел новый огонь. Не радости, нет. Слишком много усталости и страха. Но огонь несгибаемой воли. Она прошла через ад бесплодия, через предательство самого близкого человека, через нищету. И вышла с ребёнком на руках. Она сломалась бы, если бы не это маленькое дыхание у неё за спиной.
Будущее было туманным, как окно, запотевшее от её дыхания в холодной студии. Она не знала, что ждёт её завтра. Но она знала точно, что завтра она проснётся. Напоит Машу смесью. Сделает работу. Погуляет. Будет жить. Один день за другим. Без него. Без его сомнений. Без его тестов. Только они вдвоём. Мать и дочь. И этот союз, рождённый в боли и отчаянии, был теперь крепче любого брака, любого договора. Это был союз крови, молока и бессонных ночей. Союз выживших.
***
Олег смотрел на конверт с результатами, лежащий на барной стойке дорогого ресторана. Внутри — ответ на вопрос, который грыз его последние полтора года. «Вероятность отцовства: 99,9999999%». Его дочь. Его кровь. Его генетическая копия. Он не мог в это поверить. Он был так уверен.
Всё началось с её беременности. Он был зол. Деньги, потраченные на ЭКО, казались ему выброшенными на ветер после трёх неудачных попыток. А потом — раз, и она беременна. «Счастливая случайность», — говорила она, сияя. А он видел лишь вероятность обмана. Уверенность росла, как сорняк, подпитываясь его собственным разочарованием в браке, в её постоянных слезах, в этом унизительном процессе зачатия в пробирке. Он убедил себя: никакого ЭКО не было. Она солгала, чтобы выманить деньги, а сама забеременела от кого-то другого.
И вот теперь этот листок. Правда, добытая грязно. Он не стал ждать суда. Однажды, проследив за ней в парк, где она гуляла с коляской, он дождался момента. Алла на секунду отвернулась, чтобы поправить шарф. Этого было достаточно. Он, будто случайный прохожий, «задел» коляску, извинился, суетливо поправил капюшон и незаметно провёл ватной палочкой по губам спящей девочки. Его сообщник, «друг», работавший в частной лаборатории, забрал образец у него у метро. Грязно. Подло. Но он жаждал подтверждения своей правоты.
И теперь правда смотрела на него с бумаги. Он был отцом. А Алла… Алла не врала. Она прошла через всё это одна. И родила его дочь. Чувство было странным: яростное разочарование смешалось с диким, животным удивлением и щемящим, непрошеным чувством, которое он не мог назвать.
Он вернулся к машине, долго сидел за рулём, глядя в одну точку. Потом поехал к той самой квартире в старом районе, адрес которой нашёл через знакомых. Поднялся по гулкой лестнице. Постучал. Дверь открылась не сразу. Щёлкнул замок, и он увидел её. Алла. Похудевшая, в простом домашнем платье, следы усталости под глазами. Но в её взгляде была сталь, которой он никогда не видел.
— Ты? — в её голосе не было страха, только холодное презрение. — Что тебе?
— Пусти, — сказал он, и его голос прозвучал хрипло. — Нужно поговорить.
— У нас не о чем говорить. Ты всё сказал два года назад.
— Пусти, Алла. Ради… ради Маши.
Она нахмурилась, но отступила, пропуская его в крошечную, убогую, но чистую прихожую. Он вошёл. Увидел ту самую розовую коляску в углу. Увидел старую мебель. Игрушки. И почувствовал укол стыда.
— Ну? — она скрестила руки на груди, не предлагая сесть.
Олег вытащил из внутреннего кармана конверт, положил его на табуретку.
— Я сделал тест.
Алла вздрогнула, как от удара. Её глаза расширились, потом сузились.
— Как? Ты как посмел? Ты что, взял у неё… без моего… как?
— Неважно как, — перебил он, махнув рукой. — Важно результат. Вот.
Он показал на конверт. Алла не двинулась с места. Она смотрела на него, как на ядовитую змею.
— И что? Убедился? Успокоился? Можешь идти.
— Она моя, Алла, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Моя дочь. На 99,9 процентов.
В комнате повисла тишина. Алла медленно подошла к табуретке, взяла конверт. Не открывая, сжала в руке. Пальцы её побелели.
— Поздравляю, — произнесла она ледяным тоном. — Ты добился своего. Получил свои цифры. Надеюсь, ты счастлив. Теперь можешь спать спокойно, зная, что не содержал чужого ребёнка эти полтора года. Жаль только, что свою собственную дочь ты содержать не посчитал нужным.
— Я не знал! — взорвался он. — Ты сама виновата! Почему ты не доказала? Почему не настояла тогда?
Она засмеялась. Коротко, беззвучно.
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Наши хорошие, мы рады, что вы с нами! Желаем хорошо провести новогодние каникулы!)
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)