В 1586 году княгиня Мария Старицкая триумфально вернулась на родину. Еще молодая красивая женщина с ребенком и некислыми правами на престол.
Государыня.
Обычно ее возвращение изображают как блестящую спецоперацию великого комбинатора Годунова, выкравшего ее из Риги с помощью своих агентов, чтобы постричь.
Версия как версия, на самом деле.
Редкостными идиотами в ней выступают литовцы и рижане, позволившие этому случиться, сама княгиня, поверившая врагам и ломанувшаяся в ненавистную келью. Самому Годунову, которого в 1586 году активно отстраняли от власти, тоже видимо нечем было заняться кроме заграничных спецопераций без очевидных вистов для себя любимого. Скепсис подпитывается еще полным отсутствием информации о карах за ее побег в Риге и каких бы то ни было нотах протеста со стороны Речи Посполитой. Так-то не кошку со двора скрали, княгиню.
Видимо и княгиня, и литовцы (поляки если вам так больше нравится) видели в возвращении Марии возможности, ради которых стоит рискнуть.
По возвращении Мария получила удел, ее дочь была повторно крещена по православному обряду. Она стала крестницей Елены Шереметьевой (инокини Леониды), вдовы Ивана Ивановича. Два года спустя обе эти прекрасные женщины сильно потеряли в своих правах. Уделы у них урезали, а Марию вынудили принять постриг в Троице.
Что же происходило в Москве эти два года?
Эти два года шли тяжелые и продолжительные разборки, которые наши историки сводят к попытке Шуйских отстранить от власти Бориса Годунова и женить безвольного царя Федора на своей (как вариант – на княжне Мстиславской). Подробные требования бунтарей не сохранились, но вот их конфигурация легко прослеживается по пострадавшим в 1586-89.
Отстранен от власти митрополит Дионисий, бывший архиепископ Новгородский, креатура Шуйских и страстный противник введения патриаршества. Отстранен и тихо убит Иван Петрович Шуйский, самый популярный боярин и воевода России. Опала прокатилась и по другим родам Шуйских, убит Андрей Иванович Шуйский (старший брат будущего царя Василия), пострижен в монахи Иван Андреевич Ногтев-Шуйский (в нем мне видится будущий смутный патриарх Гермоген), отставлен от должности отец Михаила Скопина и смоленский наместник Василий (будущий царь). А еще урезаны права царевича Дмитрия, которого запретили поминать в церквях и сделали кормленщиком вместо удельного князя. Его мать (упомянутую Елену Шереметьеву) тоже лишили удела.
Борьба была тяжелой, страна едва не сорвалась в усобицу уровня опричнины или смуты. Годуновы и Федор стали одолевать только в 1587, до этого Борис судорожно составлял планы бегства в Англию.
При желании это несложно собирается в очень простую схему, аналогичную бурным событиям 1542 года (тогда отец и дед упомянутого Ивана Петровича Шуйского свергали временщика Бельского и становились регентами над не оценившим юмора великим князем Иваном Васильевичем, еще не шибко Грозным). Иван Петрович Шуйский был самым популярным и влиятельным боярином тогдашней России, еще и вдовцом. Он шел к власти, имея понятную программу а-ля 1550-е и огромную группу поддержки. Россия в его руках должна была стать республикой магнатов, а сам он – ее регентом и реальным владыкой. Которому не грех породниться с правящей династией, как и деду. Он делает ставку на царевича Дмитрия, которого пытается продвинуть в соправители Федору (простая аналогия – стрелецкий бунт 1682 г.).
Стороны обмениваются черными легендами, оставшимися в веках. Федор, деятельный и волевой правитель, вдруг ославляется безвольным дурачком, во всем потакающим Годунову, а Дмитрий из племянника и сына старшего брата, усыновленного дедом, становится незаконнорожденным сыном шестой (хотя часто пишут седьмой, не представляю почему) жены этого самого деда.
Пометки на полях.
Дед Ивана Петровича Шуйского в 1542 году совершил военный переворот и отстранил от власти митрополита Иосафа и первого боярина Ивана Бельского. Кремль был взят штурмом.
Его брат Василий Немой (двоюродный дед Ивана Петровича) взял в жены (вторым браком, первым был князь Мстиславский) двоюродную сестру будущего царя Ивана Анастасию Казанскую, дочь казанского царевича Петра (Худайкула) Ибрагимовича и Евдокии Ивановны (дочь Ивана III). Из забавного – их единственная дочь была выдана Иваном Грозным замуж за князя Бельского, сгинувшего в пожаре 1571.
Такие вот тесные рамки московской элиты XVI века.
Конец пометок на полях
Мария Старицкая получает удел и деятельно встает на сторону будущего мужа. Она дружит и знается с вдовой Ивана Ивановича, она лоббирует на место митрополита земляка и (как ей тогда казалось) союзника Иова, которого помнит еще скромным настоятелем Старицкого Успенского монастыря, она пытается уговорить поддержать ее брата (троюродного) Мстиславского, но тщетно. В 1588 году ее постригают в Троицу с дочерью, а ее несостоявшегося мужа Ивана Петровича - в Кириллов. Умер он сразу после пострига.
Почему она не поехала в 1583 и поехала в 1586? Потому, что в 1583 году Россией правил человек, на руках которого была кровь ее родителей.
Почему она ненавидела Годунова? Вспомните, как звали его жену. Её тезка и старшая дочь убийцы ее отца была от боярина Годунова неотделима.
Почему ее не поддержал Мстиславский? Потому что у царя Федора он был первым боярином, а тут стал бы третьим-пятым после нескольких Шуйских. Уж очень любили гордые князья севера местничать с разными там понаехавшими Гедиминовичами.
Почему ее отпустили поляки? Потому, что программа Шуйских была им очень выгодна. В случае победы Шуйских Речь Посполитая (ну Литва то уж точно) без войны получила бы и унификацию законодательства, и потенциал унии, и готового кандидата в «литовские» императоры. Радзивиллы (и их наследник Лев Сапега) были последовательными сторонниками этой политики. Кардинал Ежи (Юрий) Радзивилл, отпуская княгиню из Риги, не нарушал ни воли семьи, ни интересов страны. Ни даже интересов католической церкви, ведь княгиня была женой католика т.е. живым и очевидным свидетельством возможности унии. За это (формально сожительство с неправославным Магнусом признали блудом) ее и постриг не оправдавший ее надежд первый патриарх Иов.
Что ж, у каждого своя цена, и не всегда это про деньги.
Еще год спустя она потеряла последнего по-настоящему родного человека – дочь Евдокию. Крошечный монастырь в окрестностях великой Троицы стал для нее темницей и проклятьем.
Vae victus.
Свержение Годунова, что интересно, никак не повлияло на судьбу государыни инокини Марфы, как стали звать ее после пострига. Лжедмитрий I (Дмитрий Симеонович) не проявил интереса к узнице. Что странно. Как-никак по канону это его ближайшая кровная родственница. Если царевич – действительно Дмитрий Угличский, то почему он даже не навестил сестру, не говоря уже о большем? Ну там удел вернуть, например. Да и просто с родственниками принято было видеться и знаться. Царь Федор (при всей понятной антипатии) ее навещал в каждое богомолье и слал дары со стола на каждый праздник. Почему Дмитрия на въезде в Москву встречала вдова Грозного, а не сестра?
А если это самозванец, то инокиня Марфа для него – опасный конкурент и еще более опасный свидетель. Уж Мария Старицкая прекрасно могла отличить Дмитрия, которого видела ребенком, от выскочки. Но нет. Всё краткое и бурное правление Лжедмитрия I Мария (уже инокиня Марфа) провела в Троице, никак не отмеченная ни гневом, ни щедротами царя Дмитрия.
Что лишний раз намекает на то, что это был другой Дмитрий из другой династии. Которому не за что любить и дарить сторонников Дмитрия Угличского.
И лишь когда осенью 1608 года к Троице подошли отряды Сапеги, инокиня развила бурную и, по всей видимости подрывную деятельность в обители. Она писала письма с благодарностями Ружинскому и Сапеге, переписывалась и с самим Дмитрием. По крайней мере ее в этом обвиняли командир гарнизона Долгорукий и настоятель Иоасаф. Не исключено, что среди прочих целей стратегических и военных перед Сапегой под Троицей стояла еще и задача освобождения инокини Марфы.
Не сложилось.
В 1610 году ее переводят в Новодевичий. Это и повышение статуса, и тюрьма одновременно. Сторонники Дмитрия сражались со сторонниками Владислава, княгиня в публичной присяге второму не замечена.
Жарким июлем 1611 года (вот уж знаковый месяц в ее судьбе) казаки Заруцкого взяли штурмом Новодевичий и разорили его. Царственные монахини Марфа (бывшая Мария Старицкая) и Ольга (Ксения Годунова) были ими ограблены (неточно) и волей Дмитрия Трубецкого отправлены в Суздаль. Поведение Заруцкого намекает на конфликт инокини Марфы с еще одной великой Марией нашей смуты – Мариной Юрьевной Мнишек (стала Марией после крещения в Москве, и да, это в том числе отсылка к Марии Черкасской и второму браку Грозного).
Из-за чего могли конфликтовать две этих прекрасных женщины? По логике Мнишек она была вдовствующей царицей и матерью наследника Дмитрия Угличского, которому одна из главных сторонниц Дмитрия должна была присягнуть. Но инокиня этого не сделала. Мы уже не узнаем почему. Может потому, что винила Марину в смерти брата и провале его дела (что было чистой правдой). Может потому, что (как и большая часть церковников) считала Воренка выбледком, не имеющим отношения к брату.
Много ли она могла, одна со скромной свитой под пистолями казаков тушинского боярина и коломенского регента Заруцкого?
Много. Просто по праву крови.
И Заруцкий, несмотря на все проклятия, ничего с этим поделать не смог.
Летом она покинула опостылевшую осажденную Москву, а осенью в верхнем Поволжье стала формироваться армия, которая не признавала царем ни Владислава с поляками, ни Ивана Дмитриевича. Его вожди Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин (больше, конечно, первый) были очень набожными людьми и очень любили съездить помолиться в родовые суздальские монастыри. И я, положа руку на сердце, не сразу понял, к кому они ездили.
Нужно понимать, что сегодня, 4 ноября, празднуя самый свежий из наших государственных праздников, мы чествуем очень небольшую и очень придирчиво отобранную часть вождей второго ополчения. Купец Минин и князь Пожарский выступают из глубины веков, олицетворяя бескорыстный порыв гражданского общества к спасению своей страны, единство этого самого общества, соборность, непредрешенчество и еще кучу странных понятий, которым не было места в реальных смутных раскладах.
Как и все мифы, он – по-своему прекрасен.
Но князь Пожарский был в табели о рангах того ополчения десятым, Кузьма Минин – пятнадцатым. Были впереди и первый, и пятый, и седьмой. А для того, чтобы все эти милые люди не передрались – должен быть и тот, кто выше любого из этих первых и пятых по праву крови. Было время, когда я предполагал такой силой совет высших иерархов русской церкви во главе с епископом Ростовским Кириллом, митрополитом Казанским Ефремом и братией Троицы. Но.. Среди церковных иерархов хватало и сторонников унии, и не сказать, что церковь в смутных раскладах показала себя монолитной силой. В России было на тот момент аж три патриарха. Один – униат и коллаборационист, второй – польский пленник в Гостынине, третий – литовский пленник в Москве.
Пометки на полях.
Первого звали Игнатий. Он был патриархом Лжедмитрия I (Дмитрия Симеоновича) и в будущем – Владислава Васа, до воцарения первого – епископ Рязанский, по происхождению грек.
Второго звали Филарет. Он был патриархом тушинского лагеря Лжедмитрия II (Дмитрия Угличского), а до этого политзаключенным, дворецким и двоюродным братом царя Федора Ивановича.
Третьего звали Гермоген. Он был патриархом московского переворота 1606 года, сторонником Шуйских, позже признал русским царем Владислава (лишь бы не Дмитрия) и воззвал к восстанию против него, известному как Первое Ополчение. До второго толком не дожил.
Конец пометок на полях.
Так ли авторитетен был казанский митрополит и его последователи? Второе лицо церкви (Пафнутий, митрополит Сарский и Подонский) до второго ополчения вроде бы не дожил, а вот первое т.е. Ивана Дмитриевича и Марину Мнишек активно поддерживал. Равным митрополиту Казанскому (а то и выше его) был еще и митрополит Новгородский Исидор, присягнувший в Новгороде Карлу-Филиппу Карловичу (шведскому принцу) и лоббировавший того на общерусский престол.
Но второе ополчение как раз не производит впечатление плохо или сложно управляемой структуры. Напротив, и оргвопросы, и дипломатия, и военное дело – всё на высшем уровне. И был однозначный человек, на котором всё это замыкалось.
Точнее была.
Инокиня Марфа, она же Мария Старицкая или Ливонская, это уж как вам больше нравится. У нее был очевидный недостаток, она не могла сама сесть на престол после пострига, но вот роль местоблюстителя удалась ей на славу. Она фактически сменила Дмитрия Угличского (пусть и с лагом в полтора года) во главе партии легитимистов, сторонников природной московской династии потомков Ивана Калиты и Дмитрия Донского. И ей, в отличии от брата, удалось договориться и победить там, где он спасовал, несмотря на все его чудеса. И привести к стенам Москвы армию без царя, в качестве боевого клича использовавшую отсылку к Троице – «Сергиев-Сергиев». К ее проклятому, но практически родному за двадцать лет жизни монастырю.
Она устроила целый кастинг на место своего наследника – Карл-Филипп Шведский, Дмитрий Черкасский, Дмитрий Трубецкой, но всё это мимо. У Миши Романова было перед ними всеми ровно одно преимущество в глазах легитимистов, он – реально родственник. Ну и ярославским нужно было отплатить за гостеприимство и поддержку в 1612.
Кадровые решения первых пяти лет правления якобы царя Миши - ее, а не его. Именно она стоит за карьерным взлетом земляка и местоблюстителя патриаршего престола Ионы.
Союз с Новгородом в 1612 легко объясняется фамилией его воеводы. Это ее родной племянник Иван Одоевский-Большой. Стал бы тот слушать безродного выскочку (относительно его тогдашних регалий) стольника Пожарского. А вот старшую в роду послушал.
В главный поход войны с Заруцким и Мариной Мнишек московские рати ведет еще один племянник Марии Иван Одоевский-Меньшой. Именно он громит Заруцкого на рязанщине, а потом добивает его в Астрахани. Усмиряет стратегически важную Астрахань в 1615. А вот потом должность главного воеводы (как раз в 1617) у него перехватывает дядя царя Михаила князь Лыков.
Переговоры со шведами ведет окольничий (после успешного завершения – боярин) Мезецкий, родственник Одоевских и давно умершего старшего брата Василия Старицкого.
Кто бы еще вернул ненавистного всем Мстиславского из ссылки кроме сестренки? Которой нужен был противовес набиравшим слишком большую силу дядям молодого наследничка и которая была куда большим западником, чем тот же Филарет.
У трона сплошь родня бывшей королевны.
Пометки на полях.
История порой всё же удивительно повторяется.
В 1698 году стрельцы ведь тоже шли ставить на московское царство юного царя (царевича Алексея, если кто не догадался) под регентством старицы-государыни, буквально повторяя конфигурацию власти начала смуты. Не дошли, конечно, но могли бы. И не надо сказок про соскучились по женам, со скуки по женам в штыковые атаки на картечь не ходят. Другое дело, что картечь в том бою оказалась сильнее.
Конец пометок на полях.
Историки привыкли изображать юного Романова радующимся у тела Воренка, а в жизни вполне могло быть и по-другому.
Посмотрел на своего племянничка, Мишенька? То-то деточка, видишь, что случается с теми, кто не слушается слова моего. Племянничек...
Если Воренок и правда был сыном Дмитрия Угличского, то вроде он троюродный племянник первого Романова на троне (прабабушка Воренка и дед Михаила – брат и сестра Анастасия и Никита Романовы-Юрьевы).
Такой же откровенной издевкой над мальчиком-соправителем выглядит история с его женитьбой. Точнее неженитьбой до 1616 года и предложением взять в жены дочь бывшего тюремщика. Такой себе подарок на двадцатилетие. Неудивительно, что тут уже родственники сделали всё, чтобы не случился этот брак.
Ну да истории Маши Хлоповой стоит своей статьи.
Знай свое место, племянничек.
И не мне судить эту женщину, потерявшую в огне смут и семью, и любовь, и милосердие. Она уже встретилась с тем, кто вправе.
Ушла эта великая, пусть и подзабытая женщина так же огненно, как и пришла в этот мир – жарким летом 1617. И уже в сентябре того же 1617 Владислав на рысях рванул на Москву, будто бы понимая – престол свободен, осталось лишь напомнить своему стольнику Романову, что он стольник и место ему – за столом, а не на троне.
А великую государыню похоронили в родной и ненавистной Троице, рядом с дочерью. Ее родню постепенно отодвинули от трона дяди и братья царя Миши. Зримым лидером трансфера власти стал Федор Шереметьев, фактически правивший до возвращения Филарета.
Такова была ее жизнь, жизнь княгини, королевы, государыни-старицы. Эта женщина – как живой огонь, гордая, несгибаемая, великая. А не то ноющее ничтожество, смиренная монашка и польская подстилка, какой ее рисуют наши горе-историки.
Ее борьбу с Мнишек можно сравнивать с борьбой Софьи Палеолог и Елены Волошанки, ее в целом вполне успешное регентство с историей Софьи или Глинской, ее можно благодарить в начале ноября за освобожденную Москву и спасенную Россию. Не обязательно даже отменять героя Пожарского и потрясающего кризисного менеджера Минина.
Причины ее забвения тоже понятны. Архивы тех времен страшно пострадали от пожаров 1611 и 1626, а уже после официальные историки как могли осторожно затеняли и вычеркивали ее (как и всех Старицких) из нашей истории. Ничего личного, просто им нужно было обосновывать права на престол Михаила и Алексея, сначала как внука и правнука Ивана Грозного (особенно в период около не таких уж и безальтернативных выборов 1645 года и нового соборного уложения 1649), а затем и как максимально народной, избранной династии (стало модным уже в период империи).
Как простая аналогия для понимания процесса– многие реальные герои революции 1917 года забыты и просто вычеркнуты из истории, проиграв в политической борьбе 1930-50х, а у многих победителей появились очень правильные биографии с пролетарскими родителями и членством в РСДРП. Особенно помню мне понравилась в этом плане биография Брежнева.
История порой, к сожалению, переписывается назад, делаясь от этого не столько понятной, сколько удобной. Поэтому и нужна ее ревизия.
И нам пора вернуть ей главную женщину смуты.
Государыню ополчения, первого регента царя Миши, последнюю из рода Калиты.
Марию Старицкую.