Каждый день я возвращалась с работы в квартиру, которая выглядела как свинарник — пустые миски из-под лапши быстрого приготовления, чашки на подоконниках, грязная кастрюля на плите и незастеленная постель в комнате сына. Иногда я чувствовала себя горничной в дешёвом отеле. Я готовила, убирала, стирала, оплачивала счета. А мой сын? Михаил листал TikTok и играл в компьютерные игры.
Я бухгалтер. Мне 54 года, и у меня один ребёнок — Михаил. Хотя «ребёнок», пожалуй, не самое подходящее слово. Михаилу 26. Он на голову выше меня, у него борода, низкий голос и телосложение человека, который, возможно, когда-то занимался в спортзале, а теперь в основном носит спортивные штаны и лежит если не на диване, то в кресле у компьютера.
Несмотря на это, я всё ещё считала его своим маленьким мальчиком. Может быть, поэтому мне было так трудно предпринять какие-либо решительные шаги.
Михаил жил со мной. После окончания университета (который, кстати, он закончил неплохо) он ничем серьёзным в жизни не занимался . Он пробовал себя в разных сферах: компьютерной графике, монтаже фильмов, работе на складе и даже выращивал запрещенные растения на балконе, что я пресекла на корню. Он вообще не работает уже больше года.
Я пыталась поговорить с ним. Пыталась упрекать и кричать. Пыталась молчать. Ничего не помогает! Все тянется по-прежнему. И с каждым днём во мне растёт не только разочарование в сыне, но и… какая-то обида. Обида на него — за то, что он даже не думает подставить плечо уставшей матери. Обида на себя — за то, что я это допускаю. Ведь это же я его таким воспитала, не так ли? Иногда я лежу в постели и думаю: как я могла воспитать такого паразита?
***
— Михаил, сколько раз тебе повторять, чтобы ты убирался за собой?! — крикнула я с порога, вернувшись с работы. — Здесь воняет, как в привокзальном кафе!
Я прошла на кухню, откуда доносился запах кофе, картошки фри и чего-то горелого. На столе стояла тарелка с засохшими остатками еды и несколько чашек от кофе, рядом с пустой коробкой из-под пиццы и пустыми банками из-под энергетика. Я открыла окно в кухне и пошла переодеваться в домашнюю одежду. Михаил сидел в гостиной , закинув ноги на журнальный столик, и смотрел в телефон. Он даже не вздрогнул от моего крика.
— Миша! — рявкнула я. — Я с тобой разговариваю!
— Ладно, я сейчас уберу, — пробормотал он, не отрывая глаз от телефона. — Подожди немного...
— Подождать?! Это «подожди» я слышу каждый день! Я не собираюсь быть твоей служанкой. Мне надоело возвращаться в свинарник!
Наконец он поднял голову и посмотрел на меня так, словно я оторвала его от слишком важного дела.
— Так почему же ты возвращаешься? — сказал он тихо, но с такой холодностью, что я ахнула.
— Что ты сказал?
— Ничего. Я просто говорю, что никто тебя не заставляет. Я тебя ни о чём не прошу, — вздохнул он и вернулся к экрану.
В этот момент я почувствовала, что сейчас лопну от беспомощной злости. Он совсем не ценил все эти годы, что я жила ради него — растила его одна, отдавая всё, упуская все возможности для себя… Всё это оказалось теперь неважным.
— Ты серьёзно? — сказала я тихо. — Ты хоть понимаешь, что делаешь мне больно?
— Или, может быть, ты просто делаешь из мухи слона, — пожал он плечами. — Я просто сижу тихо. Никому не мешаю.
Я посмотрела на него, чувствуя, как во мне нарастает гнев. Но ещё сильнее — отчаяние.
Где я ошиблась? — спрашивала я себя в который раз, хотя уже знала ответ: слишком заботилась, слишком желала ему добра...
***
— Ты его просто избаловала, — Наташа даже не посмотрела в мою сторону, с энтузиазмом помешивая кофе.
— Но это же мой ребенок… — нерешительно начала я.
— Какой он ребёнок?! — резко перебила меня моя подруга. — Он не ребёнок, Анька. Ему 26, у него борода и давно нет молочных зубов. Он взрослый мужчина! А ты всё обращаешься с ним как с младенцем, которого нужно обнимать, чтобы он заснул.
Мы сидели у неё на кухне, как в старые добрые времена, только вместо сплетен о мужчинах мы говорили о моём сыне, который сейчас разрывал мою жизнь изнутри. Наташка не стеснялась в выражениях. Она никогда этого не делала.
— Как можно в 26 лет не работать?! — продолжила она. — Чем он занимается целый день?
— Ну... что-то там в компьютере делает...
— И ты считаешь, это нормально? Ты что, глупая, или просто отчаялась?
Мне было больно это слышать. Но я не ответила. Потому что, может быть, она была права. Может быть, я была глупа. Или... слишком устала, чтобы что-то изменить.
— Месяц, — сказала она, помолчав минуту. — Дай ему месяц. Либо пусть найдёт работу , либо убирается с твоей шеи. Иначе ты сделаешь из него эмоционального калеку. Может быть, уже сделала.
— Не говори так...
Наташа подняла взгляд и вдруг смягчилась. Она положила свою руку на мою.
— Я знаю, ты его любишь. Но пора перестать любить его слишком сильно. Иначе ты погубишь и его, и себя.
И вот тогда я впервые подумала: может быть, я действительно его разрушаю... просто потому, что хочу быть ему хорошей матерью? Может быть, просто сильно любить — недостаточно? Надо думать о последствиях...
***
Я оставила дверь в его комнату слегка приоткрытой. Не специально. Просто в нашей квартире балкон — в его комнате, я сушу там бельё. Я шла с ворохом сухого белья и не сумела плотно закрыть её. Я не собиралась подслушивать, честно говоря. Но когда я вернулась на кухню и услышала его смех, что-то меня остановило.
— Чувак, я же говорил тебе, мне это не подходит. Серьёзно, нет смысла ходить на работу, — его голос был лёгким и беззаботным. — У меня и так всё отлично. Мама готовит, убирает, платит по счетам. Как в отеле, чувак!
Я замерла.
— Ну, иногда, конечно, она недовольна, кричит, но стоит мне сказать, что мне плохо, и она перестаёт меня пилить. Так-то, чувак, учись, пока я жив! — и он беззаботно рассмеялся.
Мне стало холодно. Руки задрожали, а сердце колотилось слишком быстро. Я вернулась на кухню, прислонился к столу, уставившись на чайник. Я едва ли могла дышать.
Так вот как он обо мне говорит! Так, зачит, он меня видит? Как в отеле, значит!
Через мгновение он вышел из комнаты и прошёл через коридор к ванной, притворяясь, что не замечает меня. Мне захотелось бросить в него чашкой. Но я этого не сделала. Я подождала несколько минут, а затем вошла в его комнату.
— Я слышала твой разговор.
— Какой разговор? — притворился он, что не понимает.
— Насчёт отеля, — тихо сказала я, но таким ледяным тоном, что он отступил на шаг. — Насчёт матери, которая ничего не понимает и которой можно манипулировать с помощью плохого самочувствия.
— Что? Мам, ну не начинай... Ты что, не понимаешь? Это шутка.
— Нет, Михаил. Это была не шутка. Это была правда. Только меня такая правда не устраивает.
— Нет, ма! Ну ты вообще! Ты уже не знаешь, к чему придраться! Это же просто трёп по телефону!
Он взял куртку и ушёл, прихватив собаку и хлопнув дверью. Надо же! Даже не пришлось просить выгулять пса, как это бывало обычно.
А я... села на его кровать, посмотрела на разбросанную одежду, грязные чашки, кучу игр, и почувствовала что-то новое. Не гнев. Не сожаление. Пробуждение.
***
Я ждала, когда он вернётся с прогулки с собакой. Да, даже пёс был ответственнее моего сына — сам просился на прогулку. Михаила же приходилось умолять выгулять его хотя бы раз в день.
Я сидела на кухне. Руки у меня слегка дрожали, мысленно я прокручивала слова, которые скажу сыну. Коротко, по делу. Без слёз. Без сентиментальности.
— Нам нужно поговорить, — сказала я, как только он вошел в квартиру.
Он посмотрел на меня с недоверием.
— Что ещё?
— У тебя есть неделя, — тихо, но решительно сказал я. — Неделя, чтобы съехать.
Он замер на месте и стащил капюшон, словно чтобы лучше меня слышать.
— Что?
— То, что ты слышал. У тебя есть семь дней. Я не могу быть твоей пожизненной служанкой. Я люблю тебя, Миша. Но мне не нравится то, что ты делаешь, и то, как ты меня используешь. Ты уже взрослый.
— Это что, какая-то шутка?
— Нет. И я не передумаю. Найди комнату, найди работу. Можешь поехать к отцу, к другу, хоть под мост — это твоя жизнь, тебе и решать.
— Но ты не можешь просто взять и выгнать меня! — повысил он голос.
— Ты увидишь, что могу, — я встала. Мои руки перестали дрожать. — Не только могу, но и должна, потому что иначе я погублю и себя, и тебя.
— И это всё просто из-за того, что ты услышала... — попытался он спасти ситуацию. — Ты выгоняешь меня за то, что я просто в шутку болтал с другом?
— Я выгоняю тебя, потому что ты перестал быть сыном и стал паразитом.
Он замолчал.
Мы на мгновение застыли друг напротив друга. Он был потрясён и в ярости. Я была напугана, но спокойна.
— Семь дней, Миша. А потом я поменяю замки.
Впервые за много лет в моих глазах не было слёз. Только решимость.
***
Он съехал в субботу. Почти ничего не взял с собой — две сумки с одеждой, компьютер и рюкзак. Он не спросил, можно ли ему приходить. Не попрощался. Просто ушёл, хлопнув дверью, словно я его смертельно обидела.
И наступила тишина.
Я не думала, что отсутствие привычных звуков может быть настолько болезненным. Ни шарканья тапочек по половицам, ни смеха за стеной, ни фразы: «Мама, не хочешь ли купить что-нибудь сладкое?» Только тиканье кухонных часов и мои собственные вздохи.
В ту первую ночь без него я не могла уснуть . Бродила по квартире, словно призрак, заглядывая в его комнату — там было пусто. Стол уже не был его столом, просто предмет мебели. Кровать — кое-как застелена. Как будто он оставил после себя беспорядок в знак протеста.
Во второй день было полегче. На третий я включила радио, чтобы заглушить тишигну. Четвёртый день принёс новости.
«Привет. У меня всё хорошо. Я живу у друга», — прочитала я сообщение, не зная, вздохнуть ли мне с облегчением или заплакать.
«Отлично. Дай знать, если что-нибудь понадобится», — ответила я. Коротко. Я не стала добавлять: «Я скучаю по тебе». Потому что он бы всё равно не ответил.
Тишина причиняла боль. Но она была как пластырь — она жгла, потому что началось исцеление.
На пятый день я села за ноутбук и вбила в поисковик «родители взрослых детей — помощь». Может быть, было уже слишком поздно искать помощи. Но, может быть… не всё потеряно. «Может быть, когда-нибудь он поймёт… может быть», — подумала я.
***
Прошёл год.
Я почти перестала ждать вестей от сына. Первые месяцы я ловила каждый звук в подъезде, вздрагивала от шагов за дверью, иногда даже мерещилось, что вот-вот повернётся ключ в замке. Иногда я думала: «А вдруг я неправа? Вдруг это было слишком жестоко? Вдруг больше никогда...»
Я прогоняла такие мысли. Потом стало легче. Я научилась готовить ровно на одного и не заглядывать в его комнату без причины. Но каждый вечер, когда ставила чашку на стол напротив себя, всё равно смотрела на пустой стул.
И вот, в начале марта, когда за окном пахло мокрым асфальтом и весной, он появился.
Позвонил в дверь. Один раз. Без привычного трёхкратного звонка — два быстрых и один длинный. Я застыла с полотенцем в руках. Сердце пропустило удар.
— Кто? — спросила я у двери и услышала:
— Мам, это я.
Я открыла. На пороге стоял Михаил. Не тот, что уходил. Тот был надутый, с обидой и злостью в глазах. Этот — повзрослевший, усталый, но с живостью во взгляде. В руках — букет жёлтых хризантем, чуть помятых, будто он привёз их в трамвае.
— Можно? — спросил он, как чужой.
Я кивнула. Слова застряли где-то в горле.
Он вошёл, снял куртку, положил букет на стол. Воздух вдруг наполнился запахом дождя и незнакомого мужского парфюма.
— Мам, я ненадолго, — сказал он, неловко усаживаясь. — Просто хотел… сказать спасибо.
— За что? — я опустилась на стул напротив, всё ещё не веря, что он здесь, настоящий.
Он вздохнул, провёл рукой по волосам, усмехнулся по-доброму:
— За то, что выгнала.
Я замерла. А он улыбнулся криво, как мальчишка, который признаётся в проступке.
— Тогда я думал, что ты предала меня. А оказалось — спасла.
— Миша… — прошептала я, не узнавая своего голоса.
— Я был идиотом, — продолжил он. — Думал, что всё знаю, что жизнь — это компьютерная игра, где всегда можно нажать «начать заново». А потом понял — нет. Когда никого рядом нет, когда холодильник пустой, когда счета приходят на твоё имя… Тогда ты начинаешь понимать цену каждому рублю. И каждому человеку.
Он замолчал. Взгляд его стал мягче.
— Но в этом и вкус! Я теперь работаю, мам. Настоящая работа — не склад, не подработка, — офис, дизайн-студия. Помнишь, я увлекался монтажом? Я снова попробовал. Оказалось, у меня получается.
— Правда? — улыбнулась я сквозь слёзы.
Он кивнул.
— Даже продвинулся немного. Зарплата — не бог весть какая, но я сам её заработал. И это… другое чувство.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Я понял, что жизнь проходит мимо, пока сидишь и ничего не делаешь. А я ведь просто сидел.
Я опустила голову. Горло сжалось.
— Мне было страшно, — прошептала я. — Когда ты ушёл, я боялась, что всё разрушила.
Он встал, подошёл, положил руку мне на плечо.
— Наоборот. Ты дала мне шанс всё построить заново.
Я посмотрела на него — высокого, уверенного, и впервые за долгое время — взрослого.
— И ещё... — добавил он, немного смутившись. — У меня есть девушка. Зовут Лена. Мы вместе уже полгода. Она… очень добрая. И когда я рассказал ей, что мать выгнала меня из дома, она сказала: «Значит, твоя мама — сильная женщина. Тебе повезло».
Я не сдержала слёз.
— Передай ей от меня спасибо.
Он рассмеялся, обнял меня. Тот самый мой ребёнок, мой Миша, только другой. Сильнее. Настоящий.
— Спасибо, мама, — тихо сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты это услышала.
— Я слышу, — ответила я. — И горжусь тобой.
Он ещё немного посидел, рассказал про работу, про Лену, про квартиру, которую снимал, где он сам покрасил стены. Потом посмотрел на часы.
— Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Но я буду заглядывать. Часто.
— Я буду ждать, — сказала я.
Когда дверь за ним закрылась, я осталась одна. Но уже не одинокая. На столе стояли хризантемы.
Я провела пальцами по их лепесткам и вдруг поняла: тишина, которая раньше была пустотой, теперь стала покоем. Потому что мой сын наконец научился жить. И, наверное, я — тоже.
Читайте ещё истории из жизни: