Сырой, влажный воздух Перми, пахнущий рекой и мокрым асфальтом, просачивался в приоткрытую форточку. Анастасия сидела в своем любимом кресле, укутав ноги пледом, и смотрела на россыпь бисера на специальном бархатном коврике. На пяльцах, освещенных лампой торшера, медленно рождался пейзаж — изгиб Камы, подсвеченный закатным солнцем. Рукоделие было ее медитацией, способом упорядочить мысли и обрести покой. Сегодня покой был особенно нужен. Через три недели ее свадьба. В сорок восемь лет. С Юрием.
Она улыбнулась, вспомнив его утренний звонок, его низкий, обволакивающий голос. «Настенька, я уже считаю часы». Это было так ново, так волнующе после долгих лет вдовства. Она подняла глаза на часы. Почти десять. Людмила, ее дочь, уже должна была вернуться с репетиции своего студенческого театра. Нужно было позвонить, договориться о встрече, обсудить последние детали с платьем для торжества. Люда была ее главной подружкой невесты.
Анастасия набрала номер. Гудки шли долго, нервно. Наконец, в трубке щелкнуло.
«Да», — голос дочери был резким, отчужденным.
«Людочка, привет. Это я. Ты уже дома? Как репетиция?» — Анастасия старалась говорить бодро, игнорируя холодок, пробежавший по спине.
«Дома. Нормально».
Пауза. Тягучая, как пермская летняя морось.
«Я хотела спросить насчет платья… Мы же договаривались в субботу поехать в салон. Все в силе?»
«Я не поеду», — отрезала Людмила.
Анастасия замерла, иголка с бисеринкой застыла в миллиметре от канвы. «Что-то случилось, милая? Ты неважно себя чувствуешь?»
«Все я себя чувствую нормально. Просто не хочу. Не хочу никуда ехать. И вообще… не звони мне пока, мам. Пожалуйста».
«Люда, что происходит? Я тебя чем-то обидела?» — сердце ухнуло вниз, в холодную, вязкую пустоту.
«Ничем. Просто не хочу разговаривать».
И короткие, безжалостные гудки.
Анастасия опустила телефон на столик. Руки похолодели. Она смотрела на незаконченную вышивку. Яркие, радостные цвета заката над Камой теперь казались фальшивыми, кричащими. Дочь не захотела с ней разговаривать. Не просто была занята или устала. Она поставила стену. Ледяную, непробиваемую. За три недели до ее свадьбы.
Она сидела неподвижно, наверное, минут двадцать. Комната погрузилась в полумрак, только лампа над рукоделием выхватывала из темноты островок света. Мысли путались. Что она сделала не так? Может, слишком увлеклась подготовкой к свадьбе, меньше уделяла Люде внимания? Но ведь дочь радовалась за нее. Или делала вид, что радовалась?
Щелкнул замок входной двери. Юрий. Он вошел в комнату, принеся с собой запах улицы и дорогого парфюма.
«Настенька, ты чего в темноте сидишь? Задумалась о нашем будущем?» — он улыбнулся своей обаятельной, чуть усталой улыбкой, подошел и поцеловал ее в макушку.
Анастасия не ответила. Она не могла заставить себя улыбнуться в ответ.
«Что-то не так?» — его тон мгновенно стал серьезным. Он присел на подлокотник кресла, вглядываясь в ее лицо.
«Я звонила Люде», — голос был тихим и глухим, словно чужим. — «Она не захотела со мной разговаривать. Сказала, чтобы я ей не звонила».
Юрий нахмурился. Он взял ее холодную руку в свои теплые, сильные ладони. «Ну, Настюш, ты же знаешь молодежь. Настроение меняется сто раз в день. Может, с парнем своим поссорилась или в театре что-то не заладилось. Не принимай близко к сердцу».
«Это было не так, Юра. Это было… зло. Она меня ненавидит». Последние слова сорвались почти шепотом.
«Ну что за глупости! Перестань. Ты себя накручиваешь. Она тебя обожает, просто переходный возраст, помноженный на студенческий максимализм. Утром проснется и сама позвонит с извинениями». Он говорил уверенно, логично, правильно. Но почему-то его слова не успокаивали, а наоборот, вызывали глухое раздражение. Он не понимал. Он сводил все к банальности, к перепаду настроения. А она чувствовала — это катастрофа.
«Ей двадцать один год, Юра. Какой переходный возраст?»
«Настенька, давай так. Сейчас выпьем чаю. Ты ляжешь спать. А завтра я сам с ней поговорю. По-мужски, так сказать. Ну, то есть, как старший товарищ. Узнаю, в чем дело. Ладно?»
Он погладил ее по плечу. «Все будет хорошо. В нашем возрасте нельзя так нервничать из-за пустяков. Нам нужно беречь друг друга».
Фраза «в нашем возрасте» неприятно резанула слух. Он часто ее употреблял, словно очерчивая их общий уютный загончик, за пределами которого остались все бури и треволнения молодости. Но сейчас ее собственная дочь устроила ей бурю. И это не было пустяком.
«Не надо с ней говорить», — твердо сказала Анастасия. — «Я должна сама».
На следующий день работа в аптеке казалась пыткой. Обычно она любила свою работу. Ей нравилось быть «первостольником», как они говорили между собой. Нравилось ощущение своей нужности, когда она помогала растерянной бабушке разобраться в сложной схеме приема лекарств или находила редкий препарат для отчаявшейся мамочки. Фармацевт — это не просто продавец. Это психолог, консультант и последняя надежда перед визитом к врачу. Но сегодня все было не так. Белый халат казался тесным, запах лекарств вызывал тошноту, а лица покупателей сливались в одно расплывчатое пятно.
В обеденный перерыв заведующая, Антонина Павловна, вызвала ее к себе в кабинет.
«Анастасия Игоревна, присядьте. У нас неприятность».
Антонина Павловна была женщиной строгой, но справедливой. Ее лицо сейчас было озабоченным.
«Вчера во время вечерней смены Константина Эдуардовича была ревизия сильнодействующих. Не хватает одной упаковки очень дорогого иммуномодулятора. Очень. Почти на сорок тысяч».
Анастасия похолодела. Константин Эдуардович был фармацевтом из вечерней смены, пожилой и невероятно педантичный человек. Ошибка с его стороны была почти невозможна.
«Но как? Он же все по сто раз проверяет».
«Вот и я о том же. Но факт есть факт. Препарат рецептурный, строгой отчетности. Провели по кассе как проданный, а рецепта нет. И камеры, как на зло, именно в этой зоне вчера барахлили, картинка смазанная. Константин Эдуардович сам не свой, давление подскочило. Говорит, был какой-то скандальный клиент, требовал продать без рецепта, угрожал… Но он его якобы выпроводил. А потом была запарка, очередь…»
Заведующая тяжело вздохнула. «В общем, пока идет внутреннее разбирательство. Просто будьте все предельно внимательны. Если тот клиент появится снова — сразу вызывайте охрану и меня».
Анастасия вернулась в зал. Мысли о пропавшем лекарстве наложились на тревогу о дочери. Все валилось из рук. Она едва не перепутала дозировку, отпуская капли для сердца, и молодая девушка-стажерка испуганно на нее посмотрела. Анастасия извинилась, сославшись на головную боль. Вечером, придя домой, она не притронулась к ужину, который приготовил Юрий. Она молча села за свое рукоделие.
Пальцы плохо слушались. Бисер казался слишком мелким, иголка — слишком острой. Она смотрела на вышиваемый пейзаж. Вот здесь, у берега, должна быть россыпь светлых камней, отражающих солнце. Она взяла пакетик с жемчужно-белым бисером, но рука дрогнула, и несколько бисеринок упали на темный ковер, мгновенно в нем растворившись. Как ее надежды.
Юрий подошел сзади, положил руки ей на плечи.
«Все думаешь о Люде?»
Она кивнула.
«Я почти уверен, что знаю, в чем дело», — сказал он после паузы. — «Помнишь, мы говорили о продаже твоей квартиры после свадьбы? Чтобы купить наш большой общий дом за городом».
Квартира. Двушка в старом, но добротном доме недалеко от центра. Она досталась ей от родителей, и половина по документам принадлежала Люде. Это был ее, Людин, дом.
«Я обмолвился об этом при ней пару недель назад. В общих чертах. Сказал, что это был бы отличный старт для нашей новой жизни. Наверное, она испугалась. Решила, что ее выгоняют из гнезда. Детский эгоизм, Настенька. Она боится потерять тебя, боится, что я тебя у нее отниму. Вот и бунтует, как умеет».
Его объяснение звучало… логично. Слишком логично. Оно выставляло Люду капризным ребенком, а его — мудрым, понимающим взрослым.
«Она не ребенок», — повторила Анастасия, убирая пяльцы. — «И она не эгоистка».
«Все мы немного эгоисты, когда дело касается нашего комфорта», — мягко возразил Юрий. — «Не волнуйся. Я все улажу. Просто дай ей время остыть».
Он ушел в спальню, а Анастасия осталась сидеть в кресле, чувствуя, как внутри нарастает холодное, чужое сомнение.
На следующий день она решила действовать. После работы она поехала не домой, а к Люде. Дочь снимала маленькую студию на окраине, в новом районе. Анастасия купила по дороге ее любимые посикунчики, еще горячие, пахнущие мясом и тестом. Миротворческое подношение.
Она долго стояла перед дверью, не решаясь нажать на звонок. Наконец, сделала глубокий вдох и нажала.
Дверь открылась не сразу. Людмила стояла на пороге в домашней футболке, растрепанная, с красными от недосыпа или слез глазами. Увидев мать, она не обрадовалась. Ее лицо стало жестким, непроницаемым.
«Зачем ты пришла?»
«Поговорить», — просто сказала Анастасия, протягивая пакет. — «Я тебе тут…»
«Не надо», — Люда даже не посмотрела на пакет. — «Я же просила не приезжать».
«Я твоя мать, Людмила. Я имею право знать, что происходит». Анастасия шагнула через порог, в тесную прихожую.
Людмила отступила, пропуская ее в комнату. В студии был беспорядок. Разбросанные книги, одежда на стуле, немытая чашка на столе. Это было так не похоже на ее всегда аккуратную дочь.
«Что ж, — Люда скрестила руки на груди. — Ты хотела поговорить? Давай. Только я не уверена, что тебе понравится этот разговор».
Она села на диван, поджав под себя ноги. Выглядела она как ежик, готовый выпустить все иголки.
«Я слушаю», — Анастасия села напротив, на единственный стул.
«Ты действительно не понимаешь, мама? Или делаешь вид? Твой Юрий…»
«Что Юрий? Он прекрасный человек. Он любит меня, заботится…»
«Он лжец!» — выкрикнула Люда, и в ее голосе прорвалась вся боль и ярость последних дней. — «Он манипулятор и лжец!»
Анастасия замерла.
«О чем ты говоришь? Какие у тебя доказательства?»
«Доказательства? А тебе их надо? Ты ему веришь больше, чем мне? Он приходил ко мне, мама. Без тебя. Две недели назад. Говорил со мной о квартире. Знаешь, как он говорил? Не как ты сейчас себе представляешь. Он говорил, что "женщине в твоем возрасте нужен покой", что "прошлое надо отсекать", что эта квартира — якорь, который тянет тебя назад, к воспоминаниям о папе. Он давил на меня, чтобы я согласилась на продажу. Говорил, что если я люблю свою мать, я не буду стоять на пути ее счастья. Называл меня эгоисткой, которая цепляется за старые стены!»
Слезы текли по щекам Люды, но она их не вытирала.
«А потом… потом я случайно услышала его разговор по телефону. Он выходил из кафе, а я шла мимо. Он говорил кому-то: "Старуха почти в кармане, осталось дожать дочку, и хата наша. Главное, чтобы она ничего не заподозрила до росписи". Старуха, мама! Это он о тебе! "Хата наша"! Ты понимаешь?!»
Мир Анастасии рухнул. Не треснул, не пошатнулся, а просто взорвался, разлетевшись на миллион острых осколков. Старуха. Хата наша. Фразы бились в висках, как молот. Ее заботливый, любящий Юра.
Она вспомнила его мягкие уговоры. Его фразу «в нашем возрасте». Его слишком логичное объяснение Людочкиной истерики. Все встало на свои места, сложившись в уродливую, отвратительную картину.
В этот момент зазвонил ее телефон. На экране высветилось «Антонина Павловна». Анастасия машинально ответила.
«Настя, срочно приезжай в аптеку. Тут такое… Помнишь того скандального клиента, о котором говорил Константин Эдуардович? Он снова пришел. Требует тот же препарат. И знаешь, кто это? Это приятель твоего Юрия, я его видела с ним пару раз. Он сейчас в моем кабинете, полиция уже едет. И он говорит… Настя, он говорит, что это твой Юрий попросил его купить лекарство по поддельному рецепту, а когда не вышло, он сам его как-то вынес со склада, пока отвлекал Константина Эдуардовича. Кажется, твой жених пытался подставить старика и свалить на него недостачу…»
Анастасия слушала, и ледяное спокойствие, знакомое ей по самым тяжелым моментам жизни, окутывало ее. Шок прошел, осталась только холодная, кристально чистая ярость. Она не просто была обманута. Ее пытались использовать, ее дочь — унизить, ее коллегу — подставить. Ее мир, который она так тщательно выстраивала, оказался картонной декорацией.
«Я скоро буду», — сказала она в трубку и нажала отбой.
Она подняла глаза на дочь. Люда смотрела на нее испуганно, услышав обрывки разговора.
«Мама…»
Анастасия подошла и крепко обняла ее. Впервые за эти страшные дни.
«Прости меня», — прошептала она в дочкину макушку. — «Прости, что я была такой слепой. Ты была права. Во всем».
Она не поехала в аптеку. Она поехала домой. В их с Юрием съемную квартиру, которая теперь казалась чужой и враждебной.
Он был дома. Сидел в гостиной, смотрел телевизор. Увидев ее, он улыбнулся.
«Настенька, ты рано. Что-то случилось?»
Она остановилась посреди комнаты. Она не стала кричать или плакать. Она посмотрела на него так, как смотрит энтомолог на редкое, но ядовитое насекомое.
«Старуха пришла», — тихо сказала она.
Улыбка сползла с его лица. Он побледнел.
«Что? О чем ты?»
«Хату нашу пришла забирать. Только она не наша. И никогда не будет».
Она рассказала ему все. Про разговор с Людой. Про звонок заведующей. Про его приятеля, который сейчас дает показания в полиции. Она говорила ровно, без эмоций, и от этого ее слова звучали еще страшнее.
Он пытался оправдываться, что-то лепетал про долги, про то, что хотел как лучше, что все бы ей потом вернул. Потом начал злиться, обвинять ее и ее «неблагодарную дочь». Потом снова перешел на уговоры.
«Настенька, мы же любим друг друга! Это все недоразумение! Мы все можем исправить! Не рушь наше счастье из-за глупых слов!»
Она смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме брезгливости. Счастье. Ее счастье он оценил в половину стоимости старой двушки и сорок тысяч за украденное лекарство.
«Уходи, Юрий», — сказала она. — «Собирай свои вещи и уходи. Прямо сейчас».
«Но куда я пойду?» — он выглядел растерянным, впервые за все время их знакомства. Его маска уверенного в себе мужчины дала трещину.
«Какая разница», — она повернулась и пошла в спальню, чтобы собрать свои вещи. Свои настоящие вещи. Пяльцы с незаконченной вышивкой. Шкатулку с бисером. Несколько любимых книг и фотографию родителей. Больше ей из этого дома ничего не было нужно.
Через неделю жизнь начала медленно возвращаться в свое русло, но уже совсем в другое. Юрий исчез. Говорили, что он уехал из города. Дело в аптеке закрыли, Константина Эдуардовича полностью оправдали, а Антонина Павловна лично пожала Анастасии руку и поблагодарила за выдержку.
Анастасия переехала жить к Люде. Временно, пока не найдет себе отдельное жилье. Их маленькая студия стала шумной и тесной, но впервые за долгое время Анастасия чувствовала себя дома. Они много говорили. Обо всем. О папе, о прошлом, о будущем. Словно заново знакомились.
В один из вечеров в аптеку зашел мужчина. Высокий, с умными, немного уставшими глазами и сединой на висках. Анастасия его узнала — это был врач из соседней поликлиники, кардиолог. Он часто заходил за препаратами для своих пациентов.
«Анастасия Игоревна, добрый вечер», — сказал он. — «Я слышал, у вас тут была неприятная история. Очень рад, что все разрешилось. Вы тогда проявили поразительное самообладание».
«Спасибо, Константин», — улыбнулась она. Они были почти тезками, только он был Константин Петрович. Это всегда их забавляло.
«Я, собственно, вот по какому делу, — он немного смутился. — У нас в воскресенье в филармонии вечер камерной музыки. У меня есть лишний билет. Мой коллега заболел. Я подумал… может быть, вы составите мне компанию? Если, конечно, у вас нет других планов».
Анастасия посмотрела на него. В его взгляде не было ни лжи, ни расчета. Только искренний интерес и легкая неловкость.
«У меня нет планов», — ответила она, чувствуя, как на щеках проступает румянец, которого она не ощущала уже много лет. — «Я с удовольствием».
Тем вечером, сидя дома, она снова достала свое рукоделие. Пейзаж Камы. Она посмотрела на него по-новому. Серые, пасмурные тона, которые она добавила в дни своего отчаяния, больше не казались ей унылыми. Они были частью картины. Частью ее жизни. Без них не было бы и того яркого, пронзительного света, который она собиралась добавить сейчас.
Она вдела в иголку нить и взяла бисеринку из пакетика, который до этого отложила. Ярко-золотую, почти солнечную. Она пришила ее на то место, где над водой должно было восходить солнце. Одна маленькая, сияющая точка. Начало нового дня.
Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Люды, которая была у друзей: «Мам, я тебя люблю. Ты самая сильная».
Анастасия улыбнулась. Она снова посмотрела на свою работу. Да, она сильная. Она не просто пережила бурю. Она научилась вышивать солнцем по пасмурному небу. Она снова взяла иголку. Впереди было еще так много света, который нужно было добавить. И она знала, что у нее хватит и ниток, и бисера.