– Вероника Степановна, тут такое дело… неловко даже. – Виталий, юный стажер с вечно виноватыми глазами, мялся у вешалки, переминаясь с ноги на ногу. – Мне клиентка сегодня, тетя Рая с третьего этажа, сказала… В общем, будто Нина всем говорит, что вы на своих постоянных клиентах воруете.
Вероника замерла со щеткой в руке. В зеркале напротив отразилось ее усталое, но спокойное лицо, обрамленное аккуратной стрижкой собственного исполнения – лучшая реклама для парикмахера в ее пятьдесят восемь. Поздний летний вечер опустился на Рязань, и за окнами салона «Шарм» на улице Новоселов клубился густой, молочный туман, съедавший огни фонарей и звуки редких троллейбусов. Он просачивался в щели, принося с собой запах влажной листвы и речной прохлады с Оки. В помещении пахло лаком для волос, остывающим металлом плоек и немного – тревогой.
– Ворую? – Вероника медленно повернулась. Голос ее не дрогнул, лишь в глубине серых глаз промелькнуло что-то похожее на разочарование, которое испытывает читатель, дойдя до последней страницы и обнаружив, что автор обманул его ожидания. Она посмотрела на Нину.
Нина, третья и последняя душа в этом опустевшем к ночи салоне, делала вид, что с упоением скроллит ленту в телефоне, но ее напряженная спина и слишком яркий румянец на щеках выдавали ее с головой.
– Ага, вот, вот оно! – выдохнула Вероника, но так тихо, что услышала это, кажется, только она сама. Это было не восклицание открытия, а глухой стук последнего упавшего на свое место пазла. Картина, которую она так долго отказывалась видеть целиком, наконец, сложилась.
В памяти, послушной, как хорошо выдрессированная собака, пронесся последний год. Нина пришла к ним прошлой весной. Шустрая, двадцатисемилетняя, с горящими глазами и дипломом какого-то модного московского экспресс-курса. Федор, владелец «Шарма», мужчина благодушный и до крайности неконфликтный, представил ее коллективу: «Вот, Ниночка, наше молодое пополнение. Вероника Степановна, возьмите под крыло, вы у нас самый опытный мастер».
И Вероника взяла. Ей нравилась Нинина хватка, ее жадное желание учиться. Она показывала ей, как правильно держать ножницы, чтобы рука не уставала к вечеру, как делать классическую тушевку, которая никогда не выйдет из моды, как найти подход к капризной клиентке, у которой «волосы не лежат». Они обедали вместе, принося из дома контейнеры с едой. Нина слушала, раскрыв рот, рассказы Вероники о Рязани девяностых, о том, как она начинала в крошечной цирюльне у вокзала, а Вероника с интересом расспрашивала про ее новомодные техники окрашивания – «аиртач», «шатуш».
В те дни Вероника, приходя домой в свою небольшую квартиру с видом на туманную пойму Трубежа, думала, что нашла почти что ученицу, продолжательницу дела. Она заваривала себе чай с чабрецом, устраивалась в старом кресле с томиком Ремарка и чувствовала себя почти счастливой. После развода, случившегося много лет назад, и отъезда сына в другой город, работа и книги стали ее главным утешением и опорой. В персонажах романов она находила больше понимания и логики, чем в окружающих людях. И в Нине ей тогда виделся персонаж положительный, с понятной и светлой мотивацией.
А потом что-то сломалось. Трещина пошла незаметно, как в чашке, которую уронили, но она не разбилась сразу. Началось все с нового телефона. А потом – с наушников, которые Нина почти не вынимала из ушей. В свободные минуты между клиентами она больше не задавала вопросов, а смотрела видео. Какие-то сверхэнергичные молодые люди с татуировками на руках и безумными прическами вещали с экрана о «личном бренде парикмахера», «повышении среднего чека» и «продаже дополнительных услуг».
– Вероника Степановна, а зачем вы им всем просто стрижку делаете? – спросила она однажды, кивнув в сторону кресла, которое только что покинула пенсионерка Мария Ивановна, стригущаяся у Вероники последние пятнадцать лет. – Ей же можно было «счастье для волос» продать. Или хотя бы маску. Это плюс тысяча в кассу.
– Ниночка, у Марии Ивановны пенсия двенадцать тысяч. Какое «счастье для волос»? Ее счастье – что она может себе позволить раз в два месяца прийти и аккуратно подстричься, чтобы на человека быть похожей. Мы же не в центре Москвы, мы в Рязани, на окраине.
Нина поджала губы, на которых застыло новое, незнакомое Веронике выражение – смесь снисхождения и досады.
– Это психология бедности, – авторитетно заявила она, цитируя, видимо, очередного гуру. – Вы сами программируете и себя, и клиентов на нищету. Нужно формировать потребность. Не хотят – заставить захотеть.
Вероника тогда только вздохнула. Это было похоже на сцену из плохого современного романа, где персонажи говорят не своими словами, а заученными лозунгами. Она попыталась объяснить, что их салон держится на постоянных клиентах, на доверии, которое выстраивалось годами. Что люди приходят к ней не за «повышением среднего чека», а за ее руками, за ее советом, за тем, чтобы полчаса побыть в атмосфере спокойствия и уверенности, что тебя не обманут.
– Доверие – это не монетизируемый актив, – отрезала Нина и снова уткнулась в телефон.
Потом начались мелочи, которые кололи, как мелкие, состриженные волоски, забившиеся под воротник. Нина начала переманивать клиентов. Делала это тонко, по-иезуитски. Когда клиентка записывалась к Веронике, Нина, проходя мимо стойки администратора, могла громко сказать в телефон: «Да, делаю сейчас это новое окрашивание, которое все звезды носят. Эффект просто бомба! Правда, у нас в салоне его, кроме меня, никто и не умеет».
Или, видя, как Вероника работает с кем-то из «своих», она подходила и начинала советовать: «Ой, а давайте мы вам вот тут профилируем по-новому, по современной технике, а то у вас объем уходит». Она говорила это клиентке, но смотрела на Веронику, и во взгляде ее читался вызов. Вероника, выдержанная, как героиня английского романа, лишь вежливо улыбалась и говорила: «Ниночка, мы с Ириной Петровной уже все решили. Спасибо за участие».
Ирина Петровна после ухода Нины шептала: «Верочка, ну что она лезет? Наглая какая. Я к тебе хожу, потому что ты меня чувствуешь, а не потому что у тебя техника модная».
Вероника понимала, что это не просто конфликт поколений или разница в подходах. Это был конфликт мировоззрений. Для нее парикмахерское дело было ремеслом, сродни искусству. Она читала волосы, их структуру, их характер. Она создавала образ, который будет жить с человеком месяц, два, и все это время будет его радовать. Для Нины это превратилось в бизнес-проект «Нина-стилист». Клиенты стали «лидами», стрижки – «продуктом», а салон – «точкой продаж».
Виталий, тихий мальчик-практикант из колледжа, которого Федор приставил подметать полы и мыть головы, видел все. Он, как персонаж-резонер из классической пьесы, иногда задавал вопросы, которые вскрывали суть происходящего.
– Вероника Степановна, а почему Нина вчера клиентке голову шампунем из большой бутылки «Эстель» мыла, а в счет включила «премиум-уход от Керастаз»? – спросил он как-то шепотом, когда они остались вдвоем.
– Потому что, Виташа, она считает, что клиентка разницы не заметит, а «средний чек» вырастет, – устало ответила Вероника.
– Но это же обман. Воровство.
– Для нее это маркетинг, – Вероника горько усмехнулась.
Она пыталась поговорить с Федором. Поймала его однажды в каптерке, где он в сотый раз пересчитывал коробки с краской. Федор был человеком старой формации, но без внутреннего стержня Вероники. Он хотел и репутацию сохранить, и денег заработать.
– Федь, ты посмотри, что Нина творит, – начала она без предисловий. – Она клиентов обманывает. Льет дешевый шампунь, вписывает дорогой. Навязывает процедуры, которые людям не нужны. Постоянные клиенты жалуются.
Федор тяжело вздохнул, от него пахло дешевыми сигаретами и безысходностью.
– Вер, ну что ты начинаешь? У Нины выручка самая большая за прошлый месяц. Самая. Люди идут. Значит, им это нравится. Сейчас время такое, понимаешь? Все хотят быть модными, «в тренде». Ты мастер от Бога, я знаю. Но твои… – он замялся, подбирая слово, – твои классические подходы не приносят столько денег. А мне аренду платить надо, налоги.
– То есть, ты готов закрыть глаза на то, что она, по сути, обманывает людей? Что она рушит репутацию, которую мы тут двадцать лет создавали?
– Не утрируй, – отмахнулся он. – Она просто… продает лучше. Умеет убеждать. Молодец.
Этот разговор стал для Вероники точкой невозврата. Она поняла, что осталась одна. Федор выбрал деньги. Нина выбрала путь агрессивного маркетинга. А она, Вероника, со своими понятиями о чести, о ремесле, о человеческом отношении, осталась в меньшинстве, как последний интеллигент в разбушевавшейся толпе. Она почувствовала себя персонажем из книги, запертым в сюжете, который катится к трагической развязке.
И вот теперь – «говорит, что ты воруешь». Это был высший пилотаж цинизма. Обвинить другого в том, что делаешь сам. Перевернуть все с ног на голову. Классический прием, описанный еще в древних трактатах о риторике. Нина, сама того не зная, действовала по учебнику.
Воспоминания схлынули, оставив после себя горький осадок и странную, холодную ясность. Туман за окном сгустился, превратив мир в белую, непроницаемую стену. В салоне стало совсем тихо. Было слышно, как гудит холодильник в подсобке и как тяжело дышит Нина.
– Нина, – голос Вероники прозвучал ровно и неожиданно громко в этой тишине. – Подойди сюда, пожалуйста.
Нина медленно подняла голову от телефона. На ее лице была маска оскорбленной невинности. Она нехотя встала и подошла, держась на расстоянии, будто боялась заразиться чем-то.
– Виталик, – Вероника не смотрела на парня, – можешь идти домой. Спасибо за помощь. И за честность.
Виталий пулей вылетел за дверь, и колокольчик над входом испуганно звякнул, прощаясь с ним. Они остались вдвоем.
– Итак, Нина, – Вероника облокотилась на свое парикмахерское кресло, которое за долгие годы стало почти частью ее самой. – Я, значит, ворую. Расскажи-ка мне, как. Мне интересно послушать версию автора. Это как на творческой встрече с писателем.
Ирония в ее голосе была тонкой, почти незаметной, но Нина ее почувствовала. И это вывело ее из себя. Маска слетела.
– А что не так? – взвилась она. – Вы сидите на своих бабках, которые вам по триста рублей за стрижку платят, и довольны! Вы весь салон тянете на дно! У вас тут не богадельня, а бизнес! Я привожу новых, платежеспособных клиентов, я продаю услуги, я делаю кассу! А вы что? Вы отпугиваете людей своим нафталином!
Она говорила громко, размахивая руками, и в ее речи смешались интонации рыночной торговки и заученные фразы из бизнес-тренингов.
– Я разговаривала с Федором Александровичем! Я ему объяснила, что ваш метод работы – это прошлый век! Клиенты уходят от вас ко мне, потому что я даю им то, что модно, то, что дорого, то, что они видят в инстаграме! А ваши старушки скоро все перемрут, и с кем вы останетесь?
Вероника слушала ее молча, с тем же спокойным, чуть отстраненным интересом, с каким читала особенно драматичную сцену в романе. Она видела перед собой не злого человека, а скорее слабого и заблудившегося. Человека, которому внушили, что успех измеряется только деньгами, а совесть – это «немонетизируемый актив».
– То есть, когда ты берешь с Ольги Викторовны, профессора из нашего Политеха, три тысячи за «восстанавливающий уход», а сама наносишь ей на волосы маску «Белита-Витэкс» за сто рублей, это ты «даешь то, что модно»? – тихо спросила Вероника.
Нина на секунду запнулась, но тут же нашлась.
– Это называется адаптация продукта под бюджет! Главное – продать эмоцию! Она ушла довольная, чувствуя себя на три тысячи лучше! Какая разница, что там было в составе?
– Разница в том, Нина, что это называется ложью. А ложь, как ржавчина, рано или поздно съедает все. И репутацию, и бизнес, и душу. Ты говоришь, что я ворую. А давай посчитаем. Ты обманула Ольгу Викторовну на две тысячи девятьсот рублей. Ты убедила юную девочку сделать осветление, которое сожгло ей волосы, и Веронике пришлось бесплатно это исправлять, потратив свои материалы и два часа времени. Это еще минус тысячи четыре. Ты каждый день подменяешь материалы. Это не воровство? Это, как ты говоришь, «маркетинг»?
Вероника не повышала голоса. Она просто перечисляла факты, и каждый факт ложился на плечи Нины невидимым грузом.
– Да что вы понимаете! – выкрикнула Нина, переходя на последний довод всех, у кого не осталось аргументов. – Вы просто мне завидуете! Завидуете, что я молодая, успешная, что у меня все впереди, а вы так и просидите в этой своей Рязани, в этом кресле, пока не состаритесь окончательно!
В этот момент дверь снова звякнула, и на пороге появился Федор. Он был в плаще, мокром от тумана, и выглядел так, словно его вытащили из теплой постели прямо в эпицентр стихийного бедствия.
– Что у вас тут происходит? Мне Виталик позвонил, сказал, вы тут ругаетесь.
– Мы не ругаемся, Федор Александрович, – все так же спокойно сказала Вероника. – Мы подводим итоги. Нина считает, что я тяну ваш бизнес на дно. А я считаю, что Нина превратила наш салон в лавочку по мелкому мошенничеству. И поскольку вы, как я поняла, на ее стороне, то я, пожалуй, больше не буду вам мешать строить бизнес нового поколения.
Она сняла свою рабочую накидку, аккуратно сложила ее и положила на столик. Потом открыла свой шкафчик, достала личные ножницы в кожаном чехле, пару любимых расчесок и книгу – тот самый томик Ремарка.
– Ты что, увольняешься? – в голосе Федора прозвучал испуг. Он понимал, что Нина – это выручка сегодня, а Вероника – это репутация, которая кормила его все эти годы. И потерять ее было страшно.
– Я не увольняюсь, Федя. Я просто дочитала эту главу своей жизни. Она оказалась не такой интересной, как я думала вначале. Пора начинать новую.
Нина смотрела на нее с торжеством и одновременно с каким-то непонятным страхом. Она победила. Но победа почему-то не приносила радости.
Вероника подошла к двери. Обернулась.
– Знаешь, Нина, в книгах, которые я читаю, герои, которые выбирают легкий путь обмана, никогда не заканчивают хорошо. Жизнь, конечно, не роман. Но некоторые законы сюжета в ней работают безукоризненно. Желаю тебе не стать тому подтверждением.
Она вышла на улицу. Густой рязанский туман обнял ее, скрыл от окон салона, от света, от чужих глаз. Он не был холодным или враждебным. Наоборот, в его молочной пелене было что-то умиротворяющее. Будто мир взял паузу, стер все лишние детали, оставив только дорогу впереди.
Она шла по пустынной улице Новоселов, и в ее душе не было ни злости, ни обиды. Была только легкость. Оптимизм человека, который сделал правильный, хоть и трудный выбор. Она знала свои руки. Она знала свое ремесло. Она знала, что ее «старушки», и профессор из Политеха, и молодые мамы, и даже вечно спешащие девчонки-студентки, которым она делала честные стрижки по честной цене, найдут ее.
Она снимет маленькое помещение, может быть, даже на первом этаже какой-нибудь хрущевки. Поставит одно кресло. Повесит простое зеркало. И будет работать. Так, как считает нужным. Честно. Не продавая «эмоции», а даря людям уверенность в себе.
Туман рассеивался, и в разрывах показались огни высоток на Московском шоссе. Впереди была ночь, а за ней – новый день. Новая, еще не написанная глава. И Вероника, впервые за долгое время, чувствовала в себе силы и желание стать ее автором. Она крепче сжала в кармане чехол с ножницами и книгу. Ее главные инструменты были с ней. А значит, все будет хорошо.