Пронизывающий балтийский ветер, пахнущий речной водой и пыльцой цветущих лип, ворвался в приоткрытую форточку, заставив старую газету на подоконнике тревожно зашелестеть. Лариса зябко повела плечами, плотнее запахивая тонкий домашний халат. Утро в ее небольшой квартире на Васильевском острове всегда было тихим, почти меланхоличным. Привычный ритуал: кофе, сваренный в турке, вид на двор-колодец, где гулко отдавались любые звуки, и неспешные сборы на работу. В свои шестьдесят два она ценила этот размеренный покой, выстраданный, как дорогая вещь.
Телефонный звонок разрезал тишину, как скальпель. Лариса вздрогнула. Так рано звонила только Вероника, ее единственная дочь. Сердце неприятно сжалось в предчувствии.
– Мама? – голос дочери в трубке был сдавленным, на грани истерики. – Мама, что ты наделала?!
Лариса присела на краешек стула. Ветер снова ударил в стекло, и ей показалось, что весь мир за окном накренился.
– Ника, что случилось? Что с детьми?
– С детьми?! – Вероника почти кричала. – Ты еще спрашиваешь? Игорь сказал, ты звонила в опеку! Ты хочешь отобрать у нас детей!
Мир не накренился. Он рухнул. Лариса на мгновение перестала дышать. Кровь отхлынула от лица, и в ушах зашумело, как на взморье в шторм. Опека. Дети. Отобрать. Слова-осколки впивались в сознание, но не вызывали паники. Вместо нее из самой глубины души поднимался ледяной, кристально чистый гнев.
– Вероника, – произнесла она медленно, чеканя каждое слово, чтобы оно пробилось сквозь пелену дочерней паники. – Посмотри на меня. Ты меня не видишь, но услышь. Я. Никуда. Не звонила.
– Но Игорь… он не мог это придумать! Он пришел белый, как полотно! Сказал, ему позвонили, представились, сказали, что поступил анонимный сигнал от пожилой родственницы… Мама, зачем?! Мы ссорились, да, но не до такой же степени!
Лариса закрыла глаза. Игорь. Ее зять. Вечно улыбчивый, услужливый, называющий ее «мамулей». Человек, который всегда жаловался на нехватку денег, но носил часы дороже ее месячной зарплаты. Человек, которому она никогда до конца не доверяла, но молчала, чтобы не портить жизнь дочери.
– Ника, где Игорь сейчас?
– На работе… у него совещание. Мама, как ты могла? Миша и Аленка… они же вся моя жизнь!
– Они и моя жизнь, – голос Ларисы стал твердым, как гранит набережной. – Поэтому слушай меня внимательно. Я приеду к вам сегодня вечером. В семь. И мы поговорим. Все вместе. А до тех пор, пожалуйста, просто дыши и не накручивай себя.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Руки не дрожали. Внутри все оледенело. Обвинение было настолько чудовищным, настолько абсурдным, что походило на дурной спектакль. Но Вероника поверила. Вот что было самым страшным. Ее девочка, ее умница Ника, поверила в эту ложь. Лариса встала, подошла к окну и посмотрела на серые питерские крыши. Ветер трепал ветки старого тополя. Она знала, что это не просто ссора. Это война. И сегодня ей предстояло первое сражение.
Работа в маленьком частном фонде сохранения архитектурного наследия обычно была ее отдушиной. Старинное здание на тихой улочке, запах архивной пыли и дерева, интеллигентные коллеги. Лариса работала администратором – встречала посетителей, отвечала на звонки, вела документацию. Она была лицом этого места, его спокойным и невозмутимым сердцем. Сегодня эта невозмутимость была маской, под которой бушевала буря.
В середине дня в приемную без стука вошел грузный мужчина в дорогом костюме, источавший аромат парфюма и самодовольства.
– Мне нужен директор. Немедленно.
Лариса оторвалась от бумаг и подняла на него свои ясные, серые глаза.
– Добрый день. У вас назначена встреча?
– Девушка, я не записываюсь на встречи, – он снисходительно оглядел ее. – Скажите Ростиславу Борисовичу, что пришел Мещерский. Он поймет.
Лариса спокойно улыбнулась, но в глазах ее был холод.
– Ростислав Борисович на выездном совещании до конца дня. Я могу записать вас на завтра, на вторую половину дня. Или вы можете оставить для него сообщение.
– Да что вы себе позволяете? – побагровел Мещерский. – Я их главный меценат! Я этот ваш фонд содержу!
В другой день Лариса нашла бы более мягкие слова. Но не сегодня.
– Насколько мне известно из финансовой отчетности, которую я помогаю готовить, ваше последнее пожертвование составляло три процента от нашего годового бюджета. Мы очень ценим ваш вклад, – она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. – Но правила приема одинаковы для всех. Завтра. После трех.
Мужчина открыл рот, захлопнул его, фыркнул, как рассерженный морж, и, развернувшись, вылетел из приемной, хлопнув тяжелой дубовой дверью. Коллега, выглянувшая из соседнего кабинета, восхищенно покачала головой.
– Лариса Павловна, вы кремень. Он же обычно всех с землей ровняет.
Лариса лишь пожала плечами. Сегодня ей было не страшно. Все ее страхи были сосредоточены в одной точке – в квартире дочери на другом конце города.
Вечером, перед выходом, она зашла в танцевальную студию. Это было ее тайное убежище, ее способ не окаменеть душой. Два раза в неделю она приходила сюда на занятия по аргентинскому танго. Здесь не было возраста, не было проблем. Была только музыка, ритм и объятие партнера.
Ее постоянный партнер, Роман, уже был там. Высокий, подтянутый, с сединой на висках и очень внимательными, немного грустными глазами. Инженер-проектировщик на пенсии, вдовец. Они редко говорили о жизни вне зала. Их диалогом был танец.
– Лариса? – он подошел, когда она переобувалась. – Вы сегодня какая-то… прозрачная. Словно ветер вас насквозь продувает.
Она невесело усмехнулась.
– Почти так и есть, Роман. Продуло до самых костей.
– Танго лечит, – просто сказал он и протянул ей руку.
Они вышли в центр зала. Заиграла музыка Пьяццоллы – тягучая, страстная, полная скрытой боли. Роман повел. Его рука на ее спине была уверенной и теплой. Он не задавал вопросов, он просто вел ее в танце, давая опору, которой ей так не хватало весь этот день. В сложных шагах, в поворотах, в паузах, наполненных напряжением, Лариса отпускала свой гнев, свою обиду, свою тревогу. Танец вытягивал из нее яд, оставляя взамен холодную решимость. Она двигалась, подчиняясь музыке и партнеру, и чувствовала, как внутри выстраивается стальной стержень. Она не жертва. Она боец.
Когда мелодия закончилась, Роман заглянул ей в глаза.
– Теперь лучше?
– Да, – выдохнула она. – Спасибо. Теперь я готова.
В квартире дочери пахло тревогой и подгоревшим ужином. Вероника сидела на диване, обхватив себя руками. Детей, к счастью, не было – видимо, Игорь отправил их к своим родителям. Сам он стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, в позе оскорбленной добродетели.
– А, мамуля, явились, – начал он с фальшивой бодростью. – Решили посмотреть на плоды своих трудов?
Лариса сняла плащ, аккуратно повесила его и прошла в комнату. Она не стала садиться. Она остановилась напротив него, глядя прямо в глаза.
– Игорь, я хочу услышать это от тебя. Ты действительно сказал моей дочери, что я звонила в опеку?
Он самодовольно усмехнулся.
– А что, не звонили? Мне все передали. Анонимный звонок. Пожилая женщина. Очень беспокоится о внуках. Все сходится.
– Игорь, прекрати! – всхлипнула Вероника.
– Тихо, Ника, пусть твоя мать сама скажет. Может, она просто забыла? Возраст все-таки, склероз… В вашем возрасте, Лариса Павловна, за внуками присматривать надо, а не кляузы строчить.
Это было ключевой фразой. «В вашем возрасте». Он бил в самое больное место. В стереотип о старой, одинокой, выжившей из ума женщине, которая сует нос не в свои дела.
Лариса не повысила голоса. Она говорила тихо, но ее слова звенели в наступившей тишине.
– Хорошо. Давай разберемся. Ты утверждаешь, что тебе позвонили из органов опеки.
– Да!
– И что они сказали? Что завели дело? Назначили проверку?
Игорь замялся.
– Ну… они сказали, что приняли сигнал к сведению. Предупредили, можно сказать.
– Понятно. То есть, никаких официальных бумаг, никаких уведомлений. Просто звонок. Тебе. На твой личный мобильный.
– Да! А что такого?
– А то, Игорь, что органы опеки так не работают, – голос Ларисы стал режущим. – Они не звонят на личные телефоны с «предупреждениями». Они присылают официальное уведомление по почте или приходят с инспектором и участковым по адресу прописки. Я это знаю не понаслышке. Я два года была волонтером в кризисном центре для женщин. И насмотрелась на их методы работы.
Игорь побледнел. Его самоуверенность начала давать трещины.
– Да что ты понимаешь…
– Я понимаю больше, чем ты думаешь, – Лариса сделала шаг к нему. – Я понимаю, что ты врешь. Врешь нагло и грязно. А теперь главный вопрос: зачем?
Она обвела взглядом комнату. Ее взгляд зацепился за огромную плазменную панель на стене, которую она видела впервые. Рядом – новейшая игровая приставка.
– Ника, – обратилась она к дочери, не сводя глаз с Игоря. – Ты мне на прошлой неделе говорила, что денег нет даже на то, чтобы оплатить Мише спортивную секцию.
Вероника кивнула, вытирая слезы.
– Мы с Игорем поссорились из-за этого… Он сказал, что сейчас трудные времена.
Лариса снова посмотрела на зятя. И тут все встало на свои места. Ссора из-за денег. Его страх, что Вероника попросит помощи у матери. Его желание раз и навсегда отрезать жену от ее единственной опоры, выставив Ларису монстром. Сделать Веронику полностью зависимой от него.
– Ты жалкий манипулятор, Игорь, – произнесла она с ледяным презрением. – Ты решил настроить дочь против матери, чтобы она не смела просить у меня денег, которые ты тратишь на свои игрушки. Ты придумал самую гнусную ложь, на которую только способен. И ты почти преуспел.
Она повернулась к Веронике. Дочь смотрела то на нее, то на мужа, и в ее глазах ужас смешивался с прозрением.
– Ника, я люблю тебя и внуков больше всего на свете. И я никогда, слышишь, никогда не сделаю ничего, что могло бы вам навредить. А теперь тебе решать, кому верить. Человеку, который тебя вырастил, или человеку, который так подло тобой манипулирует.
Она развернулась и пошла к выходу. Она не стала ждать ответа. Семя сомнения было посеяно в плодородную почву. Теперь оно должно было прорасти само. На пороге она обернулась.
– И еще одно, Игорь. Если ты еще хоть раз посмеешь использовать моих внуков в своих грязных играх, я перестану быть интеллигентной петербурженкой. И тогда ты узнаешь, на что способна пожилая женщина, у которой пытаются отнять самое дорогое.
Дверь за ней захлопнулась. Она спускалась по лестнице, и ноги ее дрожали. Не от страха. От пережитого напряжения. Бой был выигран. Но война еще не окончена.
Следующие несколько дней прошли в тумане. Вероника не звонила. Лариса не навязывалась. Она ходила на работу, механически выполняла свои обязанности, а вечерами сидела у окна, глядя на суетливый город. Меланхолия вернулась, но теперь она была другой – горькой, как лекарство. Она понимала, что ее отношения с дочерью уже никогда не будут прежними. Этот шрам останется навсегда.
Единственным светлым пятном были занятия танго. Роман, казалось, чувствовал ее состояние. Он не лез в душу, но в танце давал ей столько поддержки и молчаливого сочувствия, что Ларисе хотелось плакать прямо на паркете.
– Иногда нужно дать реке течь своим чередом, – сказал он однажды после занятия, когда они пили чай в маленьком буфете при студии. – Пытаться перегородить ее плотиной – только хуже сделаешь.
– А если река унесет все самое ценное? – тихо спросила она.
– Значит, нужно строить мосты, а не плотины, – он посмотрел на нее своими мудрыми глазами. – Мосты соединяют берега, а не разделяют их.
В субботу утром, когда ветер снова гнал по небу низкие облака и город казался вымытым и свежим, в ее дверь позвонили. На пороге стояла Вероника. Одна. С заплаканными глазами и дорожной сумкой в руках.
– Мама… – прошептала она и бросилась Ларисе на шею. – Мама, прости меня.
Они долго сидели на кухне. Лариса заварила крепкий чай с чабрецом. Вероника, всхлипывая, рассказывала. Рассказывала, как после ухода матери она потребовала у Игоря показать телефон, с которого ему якобы звонили. Как он выкручивался, кричал, а потом признался. Во всем. И в том, что все выдумал, и в том, что у него долги из-за ставок на спорт, и в том, что он специально хотел поссорить ее с матерью, чтобы «никто не лез в их семью».
– Я собрала вещи и ушла, – закончила Вероника, глядя в чашку. – Взяла детей и уехала к подруге. Я не знаю, что делать дальше, мама. Я так устала.
Лариса взяла ее холодную руку в свою.
– Ты сделала все правильно, девочка моя. Ты сильная. Ты справишься. И я рядом.
Она смотрела на повзрослевшую за одну неделю дочь и понимала, что Роман был прав. Река сама нашла свое русло. А мост между ними, хрупкий и едва не рухнувший, теперь предстояло строить заново, из другого, более прочного материала – из правды и взаимного уважения.
Вечером Лариса позвонила Роману.
– Роман, у вас есть планы на завтра?
– Планов нет, есть только надежды, – ответил он своим спокойным голосом.
– Я хочу пригласить вас на прогулку. Погуляем по набережным? Посмотрим, как разводят мосты.
В его голосе послышалась улыбка.
– С удовольствием, Лариса. Я буду ждать.
На следующий день они встретились у Дворцового моста. Белая ночь окутывала город жемчужной дымкой. Ветер с Невы был прохладным и свежим. Он трепал волосы Ларисы, но она больше не ежилась. Она чувствовала себя свободной и легкой.
Они гуляли, говорили о книгах, об архитектуре, о музыке. Лариса рассказывала о своей работе, о смешных случаях с посетителями. Роман – о своих проектах, о внуках, которые жили в другом городе. Они не говорили о своих потерях. Они говорили о жизни, которая продолжалась.
Когда огромные пролеты моста медленно поползли вверх, разрывая надвое Невский проспект, Лариса замерла, глядя на это величественное зрелище. Разводные мосты. Самый петербургский символ. Символ разрыва и соединения одновременно.
В этот момент ее телефон завибрировал. Сообщение от Вероники: «Мама, мы с детьми сняли квартиру недалеко от тебя. Игорь звонил, просил прощения. Я сказала, что подаю на развод. Спасибо тебе. Ты научила меня быть сильной».
Лариса убрала телефон и посмотрела на Романа. Он стоял рядом и тоже смотрел на мосты, а потом перевел взгляд на нее. В его глазах было столько тепла и понимания, что у нее перехватило дыхание.
– Красиво, правда? – тихо сказал он.
– Очень, – ответила она.
Прохладный ветер донес с реки крики чаек и гудок запоздалого катера. Роман осторожно взял ее руку. Его ладонь была теплой и сильной.
– Вы замерзли, Лариса?
Она посмотрела на него, на огни города, на разведенный мост, ставший символом ее собственной, новой жизни. И впервые за долгие годы ее меланхоличная питерская душа наполнилась не тревогой, а тихим, ясным счастьем.
– Нет, – улыбнулась она. – Мне совсем не холодно.