Морозный воздух пах снегом и обещанием весны, хотя до нее было еще как до луны. Позднее зимнее солнце, скупое и яркое, как брошь на сером пальто города, заливало студию Ольги пронзительным золотистым светом. Пылинки танцевали в его лучах, оседая на полках с застывшими в причудливых формах глиняными фигурами. Ольге было сорок восемь, и в этом свете, в этом тихом покое своей мастерской, она чувствовала себя вечной. Здесь, среди запахов сырой глины и терпких глазурей, время текло иначе, подчиняясь не часам, а циклам обжига в печи.
Она провела пальцами по шероховатой поверхности почти готовой вазы. Идеальная форма, которую она выверяла неделю. Еще один слой глазури, еще один обжиг, и можно будет отдать Екатерине в ее галерею на Московской. Керамика была ее медитацией, ее якорем. В отличие от эфемерного мира моды, где тренды сменяли друг друга со скоростью света, глина была честной. Она помнила каждое прикосновение и не прощала фальши.
Телефон на столе вибрировал уже в третий раз. Денис.
Ольга вздохнула и вытерла руки о фартук, оставляя на нем белесые следы. Она взяла телефон. Сообщение было коротким и полным фальшивого энтузиазма: «Оля, привет! Завтрашняя встреча в силе? Готов к финальному штурму! ;)».
Финальный штурм. Ольга усмехнулась. Денис обожал громкие, пустые фразы. Он был ее самым крупным клиентом за последние пару лет – восходящая звезда местной бизнес-сцены, метивший в политику. Он нанял ее, лучшего стилиста Пензы, чтобы она создала ему «образ победителя». Шесть недель они работали над его гардеробом, манерой держаться, даже над интонациями в голосе. Ольга выстраивала его имидж так же кропотливо, как лепила свои вазы: закладывая прочный фундамент классического стиля, чтобы потом добавить несколько точных, современных акцентов.
Но последние две недели что-то пошло не так. Денис стал дерганым, отменял примерки, а на последней встрече появился в нелепом галстуке-селедке, который напрочь убивал дорогую сорочку, подобранную Ольгой. На ее недоуменный вопрос он что-то промямлил про «подарок важного партнера».
Пальцы сами собой открыли рабочее приложение – общий календарь с геотрекингом, который они установили для координации его плотного графика. Ольга настояла на этом сама. «Денис, я должна понимать твою логистику, чтобы образ был уместен в каждой точке твоего дня. Это не слежка, это часть процесса», – объясняла она. Он с готовностью согласился.
Она пролистала его сегодняшний день. Утром – встреча в администрации, днем – обед с инвесторами, все по плану. А потом… потом была странная двухчасовая лакуна. Приложение показывало точку. Улица Суворова, 120А. Бизнес-центр «Атриум». Ольга нахмурилась. Она знала этот адрес. Там, на пятом этаже, на днях открыла временную студию какая-то заезжая московская стилистка, чья реклама пестрела по всему городу: «Создай свой ультрамодный имидж за один день!».
Сердце неприятно екнуло. Это было до боли знакомое чувство. Холодное, липкое, как непросохшая глина. Она закрыла глаза, и золотой свет зимнего солнца за окном сменился душной темнотой летней ночи многолетней давности.
…Телефон лежал на подушке рядом, его экран тускло светил в темноте спальни. Андрей должен был вернуться три часа назад. Сказал, что задержится на работе, нужно «закрыть проект». Но Ольга знала, что никакого проекта нет. Последние полгода Андрей почти не работал, перебиваясь случайными заказами и все больше времени проводя с «нужными людьми» в ресторанах. Он превратился в профессионального мужа успешной женщины. Ее мужа.
Она не хотела этого делать. Правда, не хотела. Но тревога, въевшаяся под кожу, была сильнее. Они делили геолокацию уже лет десять. Это началось еще в те времена, когда они были командой, когда он мотался по области, налаживая поставки для их первого общего дела, а она волновалась, доехал ли он по скользкой трассе. Тогда это было символом заботы, знаком абсолютного доверия. «Мы же одно целое, Оль, какие секреты?» – говорил он, и она верила.
Теперь от этого «одного целого» остались лишь ошметки. Она открыла карту. Синяя точка с его именем упрямо светилась не в районе его офиса, а на другом конце города, в новом ресторанном комплексе у набережной Суры. Она смотрела на эту точку, и в груди разрасталась ледяная пустота. Он не просто врал. Он делал это лениво, небрежно, даже не пытаясь замести следы. Словно был уверен, что она никуда не денется. Она была его проектом, его надежным тылом, его ломовой лошадью, которая везла на себе их красивую жизнь, пока он наслаждался плодами ее трудов.
Он приехал за полночь, пахнущий дорогим коньяком и чужими духами. Он был весел и немного пьян, пытался обнять ее, но она отстранилась.
– Что-то случилось? – его веселость мгновенно испарилась, сменившись раздражением.
– Где ты был, Андрей? – спросила она тихо, без упрека. Просто вопрос.
– Я же сказал, на работе. Тяжелый день. Выпили с партнерами немного. Ты же знаешь.
– Твоя «работа» находится в ресторане «Панорама»?
Он замер. На его лице промелькнула тень паники, а затем оно окаменело, превратившись в маску оскорбленной невинности.
– Ты что, следишь за мной?
Этот вопрос прозвучал как пощечина. Он смотрел на нее с таким искренним возмущением, с такой праведной яростью, будто это она, а не он, только что разрушила остатки их мира. Он забыл. Он действительно забыл, что они делят геолокацию. Забыл, что когда-то это было их общим решением, их маленькой тайной, их клятвой на верность. В его мире это право осталось только у него – знать, где она. А ее знание стало «слежкой».
– Зачем ты следишь за мной! – он повысил голос, переходя в наступление. – Совсем с ума сошла от своей работы и денег? Думаешь, если ты нас содержишь, то можешь контролировать каждый мой шаг? Я не твоя собственность!
Она смотрела на него и не узнавала. Куда делся тот парень, который когда-то таскал для нее мешки с глиной в ее первую крошечную студию? Тот, кто верил в нее больше, чем она сама? Перед ней стоял чужой, издерганный мужчина с глазами вечного должника, ненавидящего своего кредитора. Он не просто пользовался ею, он презирал ее за то, что она позволяла это делать.
В тот момент она почувствовала себя не просто обманутой. Она почувствовала себя выжатым лимоном. Пустой, сухой оболочкой, из которой выдавили все соки и выбросили за ненадобностью.
На следующий день она позвонила Екатерине.
– Кать, привет.
– Привет. Что с голосом? – подруга всегда улавливала малейшие нюансы.
– Кать… Я хочу развестись.
В трубке на несколько секунд повисла тишина.
– Ну, наконец-то, – выдохнула Екатерина. – Правильно, Оль. Разводись, пока есть, что делить. Этот твой Андрей скоро и студию твою пропьет.
Фраза про «делить» тогда показалась ей циничной. Но позже она поняла ее правоту. Речь шла не о вилках и ложках. Речь шла о том, чтобы спасти себя. Спасти то, что она построила. То, что он так методично разрушал…
Ольга открыла глаза. Солнце уже почти село, окрасив небо в драматичные фиолетово-оранжевые тона. Холодный свет заливал мастерскую, делая тени длинными и острыми. Денис. Он делал то же самое, что и Андрей. Только в другой плоскости – профессиональной. Он брал ее опыт, ее репутацию, ее труд, а за ее спиной искал что-то более «модное», более блестящее, более легкое. Он хотел не строить образ, а купить его, как вещь. Надеть и пойти. Он не понимал, что образ, не подкрепленный сутью, – это дешевая подделка, которая рассыплется при первом же серьезном испытании.
Она снова взяла телефон и набрала номер Екатерины.
– Слушаю, художница.
– Кать, привет. У меня дежавю.
– Так, без загадок. Что стряслось? Опять твой политик недоделанный чудит?
Ольга вкратце пересказала историю с геолокацией и московской стилисткой.
– Ну, я тебе говорила, что он скользкий, – беззлобно проворчала Екатерина. – Весь такой из себя, а внутри – труха. Прям как этот ваш пензенский «Росток» – с виду монумент, а подойдешь поближе – бетон крошится. И что делать будешь? Устроишь скандал?
– Нет, – твердо сказала Ольга. Голос ее звучал ровно, без тени истерики, которая была тогда, после ссоры с Андреем. – Я не буду опускаться до обвинений в слежке. Это непрофессионально. Я сделаю по-другому.
– Ну-ка, ну-ка.
– Я просто сделаю свою работу. Идеально.
На следующий день Денис ворвался в ее студию, как порыв весеннего ветра. Энергичный, улыбающийся, с коробкой пирожных из модной кофейни.
– Оля, доброе утро! Хотя какой утро, уже день. Прости, замотался. Это тебе, для вдохновения.
Он поставил коробку на стол рядом с полуготовыми чашками. Ольга медленно повернулась от гончарного круга. Она была одета просто, но с безупречным вкусом: широкие льняные брюки, кашемировый джемпер цвета мокрого асфальта и массивное серебряное кольцо ее собственной работы. Она была воплощением того, чему учила его: уверенность, достоинство и внимание к деталям.
– Здравствуй, Денис. Проходи, раздевайся.
Он снял дорогое пальто и остался в костюме. Ольга окинула его быстрым, цепким взглядом. Все, как они и планировали. Идеально скроенный пиджак, дорогая сорочка… и тот самый галстук. Тонкий, блестящий, с нелепым узором. Он висел на его шее, как удавка, как признание в измене. А еще… еще стрижка. Слишком коротко выбритые виски, слишком зализанная челка. Попытка выглядеть моложе и агрессивнее, которая в сочетании с его солидным костюмом создавала комичный диссонанс.
– Костюм сидит отлично, – спокойно начала Ольга, обходя его кругом. – Ткань дышит, лекало твое. Но галстук, Денис… откуда он?
Денис слегка покраснел.
– А, это… подарок. Неудобно было не надеть.
– Понимаю, – кивнула Ольга. – Но этот подарок кричит о том, что ты не ценишь ни себя, ни того, кто тебе его подарил. Это дешевая реплика на прошлогодний тренд. Он разрушает всю геометрию образа. А стрижка? Мы же договаривались о классической форме, которая добавляет солидности. А это что? Привет из барбершопа для двадцатилетних хипстеров. Ты выглядишь так, словно надел отцовский костюм. Или, наоборот, пытаешься влезть в одежду младшего брата. Цельности нет.
Она говорила ровно, почти безэмоционально, как врач, ставящий диагноз. Ее слова были точными и безжалостными, как скальпель хирурга. Она не обвиняла. Она анализировала.
Денис перестал улыбаться. Он подошел к большому зеркалу в углу студии.
– Да ладно, Оль, по-моему, свежо выглядит. Мне сказали, что это сейчас… на пике.
– Кто сказал? – мягко спросила она. – Девушка, которая стригла? Или та, что посоветовала этот галстук? Денис, пойми, есть мода, а есть стиль. Мода – это то, что тебе пытаются продать. Стиль – это то, что у тебя есть. Мы с тобой шесть недель строили твой стиль. Твой фундамент. А ты приходишь ко мне с двумя заплатками из другого, чужого дома и удивляешься, почему все выглядит криво.
Она подошла к стеллажу и взяла в руки два предмета. Один был грубым, необожженным глиняным черепком. Другой – маленькой, изящной чашкой, покрытой сложной глазурью.
– Смотри, – она протянула ему оба. – Вот это – быстрая работа. Можно слепить за пять минут. Но оно хрупкое, боится воды, рассыплется от любого прикосновения. А вот это, – она показала на чашку, – прошло через мои руки десятки раз. Через огонь в тысячу градусов. Оно крепкое. Оно настоящее. Да, на его создание ушли недели. Но оно будет служить годами. Твой образ, Денис, это не та вещь, которую можно «сделать за один день». Это долгий процесс. Ты хочешь казаться надежным, основательным человеком, которому можно доверить будущее города. Но при этом мечешься между советами, как флюгер на ветру. Сегодня тебе сказали, что в моде синий, завтра – зеленый. А твоя основа где? Твой собственный цвет?
Денис молчал. Он смотрел то на чашку в ее руке, то на свое отражение в зеркале. Впервые за все время их работы он выглядел не самодовольным и уверенным, а растерянным.
– Я… я не думал, что это так серьезно, – наконец выдавил он. – Просто хотел… добавить новизны.
– Новизна, которая не опирается на базу, – это суета, – отрезала Ольга. – Денис, я не могу работать так. Я не латаю чужие ошибки. Я создаю с нуля. Поэтому у тебя есть выбор. Либо ты доверяешь мне полностью, от стрижки до шнурков на ботинках, и мы продолжаем строить твой дом на прочном фундаменте. Либо ты можешь и дальше коллекционировать «модные советы» от заезжих экспертов. Тогда нам лучше расстаться прямо сейчас. Я верну тебе деньги за неиспользованные консультации. Моя репутация мне дороже.
Она положила чашку и черепок на стол и посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было ни обиды, ни злости. Только спокойная, ледяная уверенность в своей правоте. Она не оставляла ему лазейки. Она не скандалила. Она поставила профессиональный ультиматум. Она вернула себе контроль.
Прошла, кажется, целая вечность. Денис переводил взгляд с ее лица на свое отражение. Он увидел то, что она хотела ему показать: нелепого, мечущегося мужчину, который пытается угнаться за двумя зайцами. Он увидел трещины в своем глянцевом фасаде.
– Хорошо, – сказал он наконец, и в его голосе впервые прозвучали не заученные бархатные нотки, а обычная человеческая усталость. – Хорошо, Ольга. Я понял. Что мне делать с… этим? – он брезгливо дернул себя за галстук.
Ольга подошла к нему, одним резким движением ослабила узел и сняла галстук. Она свернула его и молча положила в карман его пальто.
– А со стрижкой мы разберемся. Запишу тебя к своему мастеру. Он исправит.
Когда Денис ушел, тихий и пристыженный, Ольга еще долго стояла у окна. Солнце окончательно скрылось за крышами пензенских пятиэтажек. Небо было чистым и темным, усыпанным яркими зимними звездами. На душе было спокойно и немного грустно.
Она вспомнила Андрея и его возмущенное «Зачем ты следишь за мной!». Тогда она почувствовала себя виноватой. Виноватой за то, что поймала его на лжи, за то, что нарушила его комфорт, за то, что оказалась сильнее и успешнее. Она позволила ему перевернуть ситуацию, выставить ее монстром, а себя – жертвой.
Сегодня она не позволила. Она не стала упоминать геолокацию, не стала ловить Дениса на лжи. Она просто показала ему его отражение в зеркале своего профессионализма. И это оказалось страшнее любых обвинений.
Она подошла к гончарному кругу, на котором ее ждала бесформенная масса глины. Включила мотор, и круг тихо загудел, набирая обороты. Ольга смочила руки в воде и опустила их на глину. Под ее уверенными, нежными пальцами ком начал оживать, вытягиваться вверх, обретать форму.
Воздух в студии был прохладным и чистым. Романтичное настроение, которое она ощущала в начале вечера, никуда не делось. Просто теперь она понимала его источник. Это была не тоска по несбывшимся надеждам и не ожидание чуда. Это была тихая, глубокая романтика самодостаточности. Любовь к своему делу. Любовь к себе – не к отражению в чужих глазах, а к той женщине, которая научилась превращать бесформенную глину в произведение искусства, а боль предательства – в несокрушимую силу. И для этого ей не нужна была ничья геолокация. У нее был свой собственный, безошибочный компас.
---