– Может, в Тоскану в сентябре? – Федор откинулся на спинку плетеного кресла на балконе, щурясь от щедрого июльского солнца. – Представь: виноградники, кипарисы, паста с трюфелем…
Наталья улыбнулась, не отрывая взгляда от карты мира, занимавшей почти всю стену ее студии. Карта была не глянцевой, а матовой, истыканной десятками разноцветных булавок. Красные – где была. Синие – куда мечтала поехать. Булавка в Тоскане была синей и манящей.
– Звучит как план, – она повернулась к нему. В свои сорок три, Наталья, известный московский стилист, обладала редким даром выглядеть одновременно и расслабленно, и собранно. Сегодня на ней были льняные шорты и простая белая футболка, но даже в этом сквозила продуманная небрежность. – Только давай не в сентябре. В сентябре Неделя моды, Алевтина опять будет мозг выносить, что ей не в чем идти на показ. Давай в октябре.
– В октябре тоже хорошо. Будет меньше туристов.
Он подошел, обнял ее за плечи, и они вместе уставились на карту. Федор был полной ее противоположностью. Спокойный, основательный айтишник, предпочитавший предсказуемость кода хаосу модных трендов. Он был ее тихой гаванью после шторма многолетнего брака и тяжелого развода. Их роман, начавшийся полтора года назад, был похож на это солнечное московское утро – теплый, ясный, полный обещаний.
Зазвонил телефон. На экране высветилось «Дима-брат». Наталья вздохнула.
– Опять еженедельный допрос, – пробормотала она и нажала на «принять». – Привет, Дим.
– Привет, сестренка. Как ты? Как настроение?
– Все отлично, погода шикарная. Сидим на балконе, планируем поездку в Италию.
На том конце провода повисла короткая пауза. Голос Дмитрия, всегда такой заботливый и бархатный, приобрел едва уловимые стальные нотки.
– Поездку? Опять? Вы же только весной из Португалии вернулись. Он тебя не слишком по миру таскает? Деньги-то на это откуда?
Наталья поморщилась. – Дим, мы оба работаем. Я неплохо зарабатываю, ты же знаешь.
– Знаю, знаю, – торопливо согласился он. – Я же не об этом. Я волнуюсь. Ты после развода такая… уязвимая. А этот твой Федор… он какой-то слишком тихий. Ты уверена, что у него все в порядке с нервами? Голос у тебя сейчас, знаешь, немного напряженный. Он рядом?
– Рядом, – она бросила взгляд на Федора, который мирно поливал базилик в горшке. – И все у меня в порядке с голосом.
– Ну смотри, Наташенька. Просто… будь осторожна. Мужики, которые вот так втираются в доверие, тихие, услужливые… они потом самые страшные тираны оказываются. Ты только если что – сразу мне звони. В любое время дня и ночи, поняла?
– Поняла, Дим. Спасибо за заботу. Пока.
Она сбросила звонок и уставилась в одну точку. Солнце больше не казалось таким ласковым, а гул Садового кольца вдалеке вдруг стал раздражать.
– Что-то случилось? – спросил Федор, ставя лейку на пол.
– Нет, ничего. Просто Дима, как всегда. Переживает, – она постаралась улыбнуться, но вышло криво.
Вечером, когда Федор готовил ужин, он случайно уронил со стола стеклянную крышку от сковороды. Она с оглушительным звоном разлетелась на сотни осколков.
– Черт! – выругался он, присаживаясь на корточки. – Прости, Наташ, я такой неуклюжий.
Наталья вздрогнула. Ее сердце колотилось где-то в горле. Она смотрела на его спину, на напряженные плечи, и в голове эхом отдавался голос брата: «Ты уверена, что у него все в порядке с нервами?». Она знала, что это глупость, случайность. Но зерно сомнения, брошенное Дмитрием, уже дало первый, ядовитый росток.
– Ничего страшного, – сказала она слишком тихо. – Я сейчас уберу.
– Сиди, я сам, – он поднял на нее глаза, и в его взгляде ей на секунду померещилось раздражение. Или это была просто досада на собственную неловкость? Она уже не понимала.
***
Прошла неделя. Наталья с головой ушла в работу. Ее студия в районе Чистых прудов была ее крепостью. Белые стены, огромные окна, рейлы с одеждой от авангардных российских дизайнеров и винтажными находками с блошиных рынков Парижа. Сегодня у нее была примерка с Алевтиной – владелицей крупной сети пиар-агентств. Алевтина была женщиной-скалой: жесткая, бескомпромиссная, с репутацией акулы бизнеса.
– Наташа, что это? – Алевтина скептически оглядывала себя в зеркале. На ней было шелковое платье цвета пыльной розы с летящей юбкой. – Я похожа на перезрелый персик. Я просила образ для форума, а не для первого свидания.
– Я хотела добавить мягкости, женственности… – начала было Наталья.
– Мягкость – это слабость, – отрезала Алевтина. – В моем бизнесе слабых съедают на завтрак. Мне нужны доспехи. Брючный костюм. Что-то структурное, с четкими линиями. Чтобы один мой вид говорил: со мной шутки плохи.
Наталья кивнула, снимая с рейла идеально скроенный антрацитовый костюм. Пока Алевтина переодевалась за ширмой, у Наташи снова зазвонил телефон. Дима. Точно по расписанию.
Она вышла в коридор.
– Привет, сестренка. Ну как ты там? Жива?
– Жива, Дим, работаю.
– Я тут подумал… А он не пытается тебя контролировать? Ну, знаешь, под видом заботы. «Куда ты пошла?», «Кто тебе звонил?». Такое бывает. Сначала забота, а потом ты шагу ступить без его разрешения не можешь.
– Нет, Дима, он не такой.
– А ты присмотрись, – настойчиво продолжал брат. – Он же айтишник, они все контрол-фрики. Может, он тебе на телефон какую-нибудь программу поставил? Проверяет твои переписки? Ты же целыми днями с клиентами, с мужчинами-дизайнерами… Он не ревнует?
– Господи, Дим, прекрати! – почти сорвалась Наталья. – У меня клиентка.
– Вот видишь! Ты нервничаешь! Значит, я прав! – в его голосе прозвучало мрачное торжество. – Ладно, не буду мешать. Но ты подумай над моими словами. Я за тебя горой, ты же знаешь.
Наталья вернулась в студию с гудящей головой. Алевтина уже стояла перед зеркалом в костюме. Он сидел безупречно, превращая ее в изваяние из стали и уверенности.
– Вот, – она провела рукой по острому лацкану пиджака. – Это я. Спасибо, Наташа.
Она посмотрела на побледневшее лицо стилиста.
– У тебя что-то случилось? Вид, как будто ты призрака увидела.
– Нет-нет, все в порядке. Просто… задумалась.
Алевтина внимательно посмотрела ей в глаза.
– Знаешь, что я поняла за свои пятьдесят лет? Никогда не позволяй другим решать, кто ты и что тебе носить. Или что тебе чувствовать. Чужое мнение – это просто шум. Важно только то, что ты сама знаешь о себе.
Эти слова, брошенные вскользь, ударили Наталью под дых. Она смотрела на Алевтину, на ее сильную, прямую спину, и чувствовала, как ее собственная реальность начинает трещать по швам.
Вечером, придя домой, она застала Федора за своим ноутбуком.
– О, привет, – он улыбнулся. – Я тут твой фотопоток смотрел. Какие же у тебя красивые фотографии из Марокко. Надо будет съездить вместе.
Сердце ухнуло куда-то в пятки. Он в ее компьютере. Без спроса. Дима был прав. Контроль.
– Зачем ты взял мой ноутбук? – спросила она, и голос прозвучал чужим, холодным.
Федор удивленно поднял брови.
– Он просто стоял открытый. Я хотел посмотреть наши фотки из Лиссабона. Прости, если… я не должен был?
– Не должен был, – отрезала она.
На его лице отразилось искреннее недоумение и обида.
– Наташ, что происходит? Ты сама на себя не похожа последнюю пару недель. Я что-то не так сделал?
«Он манипулирует, – прошептал в голове голос Димы. – Перекладывает вину на тебя».
– Я устала, – бросила она и ушла в спальню, захлопнув дверь.
Лежа в темноте, она пыталась вспомнить, какой была ее жизнь до этих звонков. Спокойной. Счастливой. Она смотрела на Федора и видела любящего мужчину. А теперь? Теперь она видела потенциального тирана. Она видела угрозу в каждом его жесте, в каждом слове. Кто из них был настоящим? Тот, кого она полюбила, или тот, кого ей нарисовал брат? Солнечный свет, заливавший по утрам их балкон, теперь казался ей фальшивой декорацией к драме, которую она не выбирала.
***
Эскалация нарастала. Каждый еженедельный звонок Димы был как доза яда. Он не обвинял напрямую, он «просто предполагал».
– Наташ, а он не ограничивает тебя в деньгах? Может, он считает, что стилист – это несерьезная профессия, и твои доходы – это так, на булавки?
И Наталья вдруг вспоминала, как на прошлой неделе Федор предложил поужинать дома, а не в их любимом ресторане на Патриарших, сказав: «Давай немного сэкономим, впереди же поездка». Тогда это показалось ей разумным. Сейчас, после слов Димы, это выглядело как попытка финансового контроля.
– Сестренка, а с друзьями он тебе видеться разрешает? Ты давно с девчонками встречалась? Может, он специально тебя изолирует от всех, чтобы легче было тобой управлять?
И Наталья понимала, что и правда давно не ходила на посиделки с подругами. Не потому что Федор запрещал – он никогда и слова не говорил, – а потому что ей было хорошо и спокойно с ним. Но теперь эта идиллия казалась зловещей клеткой, которую она сама не заметила.
Ее работа начала страдать. Она стала рассеянной, не могла сосредоточиться на цветах и фактурах. Мир, который раньше был для нее источником вдохновения, сузился до размеров ее страхов.
Точкой невозврата стал сюрприз, который устроил Федор.
В один из вечеров он встретил ее с горящими глазами.
– Закрой глаза и протяни руки!
Наталья напряглась.
– Что это еще за игры?
– Да ладно тебе, не будь букой. Это что-то хорошее.
Она нехотя зажмурилась. В ее ладони легли два билета и ключ. Она открыла глаза. Авиабилеты в Венецию на ближайшие выходные. И ключ от номера в отеле с видом на Гранд-канал.
– Я подумал… ты так замоталась, тебе нужна перезагрузка, – счастливо говорил Федор. – Полная спонтанность! Я договорился на работе, взял отгулы. Полетим завтра вечером. Устроим себе маленькое венецианское сумасшествие. Как тебе идея?
Он ждал восторга, объятий, поцелуев. А увидел на ее лице ужас.
Венеция. Город-лабиринт. Изоляция. В голове взорвался голос Димы: «Он специально тебя изолирует от всех!».
– Ты… ты даже не спросил меня, – прошептала она. – У меня работа, клиенты…
– Я позвонил твоей ассистентке, она сказала, что на пятницу и понедельник можно все перенести. Я хотел сделать сюрприз…
– Сюрприз? – ее голос зазвенел. – Или ты просто хотел показать, кто здесь все решает? Ты все спланировал за моей спиной! Купил билеты, все решил! Это и есть твой контроль?
Федор отшатнулся, словно его ударили. Счастливая улыбка сползла с его лица, оставив растерянность и боль.
– Контроль? Наташа, ты в своем уме? Я просто хотел сделать тебе приятное! Я потратил кучу денег, я договаривался, чтобы устроить нам сказку, о которой ты мечтала! Мы же смотрели фильм про Венецию, и ты сказала, что хочешь проснуться и увидеть из окна гондолы!
– Не кричи на меня! – взвизгнула она, сама не узнавая свой голос.
– Я не кричу! – он действительно повысил голос от обиды и отчаяния. – Я просто не понимаю, что с тобой творится! Ты стала подозрительной, колючей, ты во всем видишь подвох!
В этот момент у нее зазвонил телефон. Дима. Словно чувствовал.
Она выбежала на балкон, дрожащими руками приняла вызов.
– Что случилось? – голос брата был напряжен как струна. – Я слышал крик. Он на тебя наорал?
Наталья молчала, глотая слезы. Она не могла сказать «да», но и «нет» не говорилось. Это молчание было красноречивее любых слов.
– Я так и знал, – выдохнул Дима. – Я так и знал, что этим кончится. Все, сестренка, хватит. Собирай самые необходимые вещи. Я выезжаю. Через сорок минут буду у тебя. Просто открой мне дверь. Ничего ему не говори. Я тебя заберу.
Он отключился. Наталья стояла, прижав телефон к груди. Спасение. Брат едет ее спасать. От кого? От Федора? От этой невыносимой, удушающей тревоги? Она уже не знала. Она просто хотела, чтобы все это закончилось.
Она вошла в квартиру. Федор сидел на диване, уронив голову на руки. Билеты в Венецию валялись на полу. Он поднял на нее глаза, полные такой тоски, что у нее защемило сердце.
– Наташ, давай просто поговорим. Скажи мне, что я сделал не так?
«Ничего ему не говори», – приказал голос Димы в голове.
– Мне нужно побыть одной, – сказала она и пошла в спальню, чтобы собрать сумку. Она механически бросала в нее джинсы, пару футболок, косметичку. Руки действовали сами по себе, а в голове была звенящая пустота.
***
Дверной звонок прозвучал ровно через сорок минут. Наталья открыла. На пороге стоял Дмитрий, решительный и серьезный, как полководец перед битвой. За его спиной виднелся Федор, вышедший из гостиной на шум.
– Дима? Что ты здесь делаешь? – спросил он.
Дмитрий проигнорировал его, входя в квартиру и направляясь прямиком к Наталье.
– Сумку собрала? Молодец. Поехали.
Он взял сумку из ее рук и властно посмотрел на Федора.
– Я забираю сестру. И советую тебе больше к ней не приближаться.
– Что? – Федор ничего не понимал. – Куда ты ее забираешь? Наташа, что происходит?
Наталья молчала, глядя в пол. Она чувствовала себя марионеткой в чужом спектакле.
Дмитрий шагнул в спальню.
– Тут еще что-то важное есть? Документы не забудь.
Он хозяйским жестом открыл шкаф, начал перебирать ее платья. И в этот момент что-то щелкнуло.
Наталья смотрела на спину брата. На его самоуверенные движения. На то, как он без тени сомнения распоряжается в ее доме, в ее жизни. Он не спрашивал. Он спасал. Он навязывал свое видение, свою правду, свою «заботу». Она перевела взгляд на Федора, стоявшего в дверях спальни, – растерянного, убитого, но не злого. В его глазах не было угрозы. Там была только любовь и непонимание.
А потом ее взгляд упал на стену над кроватью. На огромную, расчерченную от руки карту мира, которую они с Федором рисовали вместе в один из дождливых вечеров. На синюю булавку в Тоскане. На красную в Лиссабоне, где они целовались под звуки фаду. На десятки других булавок, каждая из которых была не просто точкой на карте, а общей мечтой, общим воспоминанием.
Это был ее мир. Ее жизнь. Ее любовь. И сейчас ее брат, ее «спаситель», пришел, чтобы разрушить все это, чтобы забрать ее из ее собственного мира в свой – мир страхов, подозрений и вечной тревоги.
Слова Алевтины, сказанные в примерочной, прозвучали в голове с оглушительной ясностью: «Никогда не позволяй другим решать, кто ты. Или что тебе чувствовать».
Абьюзером был не Федор. Тираном, который медленно, методично, неделя за неделей отравлял ее сознание, был ее собственный брат.
– Дима, – сказала она тихо, но твердо.
Он обернулся, на его лице было нетерпеливое, почти торжествующее выражение.
– Что, сестренка? Паспорт нашла?
– Поставь сумку. И уезжай.
Дмитрий замер. Улыбка сползла с его лица.
– Что? Наташ, ты с ума сошла? Он тебя запугал? Не бойся, я здесь.
– Уезжай, – повторила она, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде больше не было страха. Только холодная, звенящая ярость.
– Но он же… он на тебя кричал! Он тебя контролирует! Я же слышал!
– Ты слышал то, что хотел слышать, – ее голос налился силой. – Ты слышал то, что сам мне внушал каждую неделю. Каждый твой звонок, Дима. Каждое твое «я волнуюсь». Это не было заботой. Это был яд. Ты отравил меня своими страхами. Ты заставил меня видеть врага в человеке, которого я люблю. Зачем, Дима? Зачем тебе это было нужно? Тебе так невыносимо было видеть меня счастливой?
Дмитрий отступил на шаг. Его лицо исказилось. Маска заботливого брата слетела, обнажив что-то злое, завистливое.
– Я… я просто хотел тебя защитить! После твоего развода…
– Ты не защищал. Ты разрушал. А теперь уходи из моего дома.
Он смотрел то на нее, то на Федора, который молча наблюдал за этой сценой, и на его лице медленно проступало понимание.
– Дура, – злобно прошипел Дмитрий, бросая сумку на пол. – Ты еще приползешь ко мне в слезах. Но будет поздно.
Он развернулся и, не оборачиваясь, вышел из квартиры, с силой хлопнув дверью.
В наступившей тишине был слышен только гул машин за окном и стук ее собственного сердца. Она стояла посреди комнаты, опустошенная и одновременно цельная, как никогда раньше. Она сделала шаг к Федору.
Он смотрел на нее, и в его глазах все еще была боль, но теперь к ней примешивалась надежда.
– Так это… все это время… это был он?
Наталья кивнула, слезы покатились по ее щекам. Но это были не слезы страха или отчаяния. Это были слезы очищения.
– Прости меня, – прошептала она. – Прости, что я позволила ему это сделать с нами.
Федор шагнул к ней и крепко обнял. Она уткнулась ему в плечо, вдыхая его родной, спокойный запах. Запах кофе, его парфюма и чего-то еще, неуловимого. Запаха надежности.
Они долго стояли молча, посреди комнаты, где на полу валялись билеты в Венецию и собранная в панике сумка.
Наконец, Федор отстранился и поднял с пола билеты. Он не стал их рвать. Он аккуратно положил их на комод.
– Может, не в эти выходные, – сказал он тихо. – Но мы обязательно там проснемся и увидим из окна гондолы.
Он взял ее за руку и подвел к стене с картой. Его палец коснулся синей булавки в Италии.
– А потом будет Тоскана. И Прованс. И еще сотня мест. Только мы с тобой. Без чужого шума.
Наталья подняла на него глаза. Солнце, садившееся за московские крыши, заливало комнату золотым, теплым светом. И она улыбнулась. По-настоящему. Впервые за много недель. Она обрела не просто покой. Она обрела себя. Свою собственную, не навязанную никем реальность. И в этой реальности было еще очень много синих булавок, которые нужно было сделать красными. Вместе.