Дневник чужих жизней

— Я вернулся, Жанна. Голос, который она не слышала пять лет, прозвучал в домофоне так обыденно, словно Валерий просто выходил за хлебом. Жанна замерла с чашкой чая в руке, глядя на закатное солнце, заливавшее кухню расплавленным золотом. Челябинское лето дарило щедрые, теплые вечера, и этот был особенно хорош. Воздух, густой от запаха цветущих лип и прогретого асфальта, едва колыхался. На подоконнике, рядом с геранью, лежала ее старая «зеркалка» — верный спутник последних лет. — Открыть? — спросил динамик равнодушно...

Ага, вот, вот оно! Свет экрана ноутбука бил в лицо холодным, безжизненным огнём, выхватывая из полумрака комнаты дрожащие пальцы Марины, замершие над тачпадом. За окном в сорок с небольшим лет насильно выученного спокойствия выл ветер. Он прилетел с северо-востока, сухой, злой, рвал молодые листья на абрикосах, швырял пыль в окна и гудел в трубах так, словно весь Краснодар превратился в гигантский орган, играющий реквием по уходящему лету. А может, и не по лету вовсе. На экране был открыт файл. Не переписка, не постыдный чат с любовницей, не порнография...

Солнце, ядовито-яркое для раннего утра, било в окна чужой квартиры на седьмом этаже, выхватывая из полумрака спальни пляшущие в воздухе пылинки, брошенный на пол мужской ремень и смятую простыню, пахнущую чужим парфюмом и сном. Галина стояла в дверном проёме, сжимая в руке ключ, который всё ещё подходил к замку в их общей с Константином квартире, но который она почему-то решила попробовать здесь. Интуиция, это мерзкое, холодное чувство в солнечном сплетении, не подводила её уже лет двадцать. С тех...

Алевтина обнаружила роковую бумагу случайно. Весенний ростовский дождь барабанил по подоконнику, смывая с города пыль и усталость, а она, в тишине пустой квартиры, колдовала над главным заказом месяца. Трехъярусный торт для свадьбы дочери главы крупной агрофирмы. Безе должно было хрустеть, как первый ледок на луже, а крем из маскарпоне – таять на языке, оставляя послевкусие ванили и обещания счастья. Она работала дома, превратив одну из комнат в профессиональную кондитерскую. Это был ее мир, ее крепость, построенная за тридцать лет брака...

Липкий июльский вечер обволакивал Липецк, словно влажное полотенце. Дождь, начавшийся еще днем, не прекращался, барабаня по подоконнику навязчивый, меланхоличный ритм. Людмила смотрела на мокрый асфальт, на котором расплывались огни фонарей и фар, и чувствовала, как капли стучат не только по стеклу, но и где-то внутри нее, в самой груди. Велосипед, ее верный друг и спасение, сиротливо стоял в коридоре, его сверкающая рама казалась насмешкой над этим вечером, напрочь лишенным движения и свежего ветра...

Ольга провела кончиками пальцев по шероховатой поверхности папки с делом о нарушении авторских прав. Спор из-за промышленного дизайна, тянувшийся уже полгода, напоминал вязкое болото. Каждый документ, каждое ходатайство затягивало ее все глубже в трясину формальностей, лишая воздуха и сил. За окном ее кабинета на Пушкинской улице поздний ижевский вечер тонул в беспросветной осенней хмури. Фонари проливали на мокрый асфальт желтые, расплывчатые пятна, в которых тоскливо отражались голые ветви лип...

Морозный воздух пах снегом и обещанием весны, хотя до нее было еще как до луны. Позднее зимнее солнце, скупое и яркое, как брошь на сером пальто города, заливало студию Ольги пронзительным золотистым светом. Пылинки танцевали в его лучах, оседая на полках с застывшими в причудливых формах глиняными фигурами. Ольге было сорок восемь, и в этом свете, в этом тихом покое своей мастерской, она чувствовала себя вечной. Здесь, среди запахов сырой глины и терпких глазурей, время текло иначе, подчиняясь не часам, а циклам обжига в печи...

Вечернее солнце Воронежа заливало кабинет расплавленным золотом, превращая пылинки, танцующие в воздухе, в мимолетные искорки. Вероника смотрела не на них, а на цифры, застывшие на мониторе. 784 345 рублей 12 копеек. Ошибочный платеж, ушедший подрядчику неделю назад. Ее ошибка. Вернее, ошибка девочки-практикантки, но ответственность лежала на ней, начальнике отдела. Цифры не лгали. Они были холодными, беспощадными свидетелями промаха, который мог стоить ей премии, репутации, а то и места. В сорок восемь лет это было бы катастрофой...

Струи ледяного иркутского дождя, нетипичного для начала зимы, полосовали высокое окно кабинета, превращая вид на Ангару в размытую акварель серых и свинцовых тонов. Екатерина Алексеевна, секретарь с тридцатилетним стажем, молча раскладывала бумаги по лоткам. Каждый ее жест был выверен, точен, лишен суеты. В свои пятьдесят два она сохранила осанку и ту особую, неброскую элегантность, которая приходит на смену юношеской прелести. Воздух в приемной был наэлектризован. Андрей, ее начальник, директор процветающей логистической компании, метался по своему кабинету за стеклянной перегородкой...

Молочный уфимский туман, густой и влажный, полз по склонам от реки Белой, облизывая холодные фонари и голые ветви деревьев. Он просачивался в щели старых оконных рам, принося с собой запах прелой листвы и промозглой земли. Зинаида, однако, этого почти не замечала. В свои сорок восемь она научилась носить солнце внутри себя, и никакой осенний сплин не мог его погасить. — Солнышки мои, строимся парами! — ее голос, мягкий и уверенный, легко перекрыл гомон в раздевалке детского сада. — Арсюша, помоги Машеньке с шарфиком...

Снег, начавшийся еще ночью, к полудню превратился в серую, унылую взвесь, которая не столько падала, сколько висела в воздухе, пачкая стекла и растворяясь на темном асфальте. Лидия смотрела из окна своей кухни на укутанный в дымку Екатеринбург. Высотка «Высоцкий» тонула в облаках, а серые громады панельных домов на противоположной стороне улицы казались размытыми акварельными пятнами. Ей было пятьдесят два, и последние двадцать из них она прожила с Михаилом в этой квартире, в гражданском, но от того не менее прочном, как ей казалось, браке...

Зимний пермский дождь, настырный и холодный, барабанил по подоконнику с самого утра. Вероника сидела на кухне, глядя, как серые капли стекают по стеклу, сливаясь в мутные ручьи. Чай в чашке давно остыл. Прошло полгода с тех пор, как не стало Валерия, а тишина в их трехкомнатной квартире до сих пор звенела в ушах, оглушала, давила на плечи. Она так и не привыкла. И, наверное, уже не привыкнет. В шестьдесят два года привычки меняются с трудом, въедаясь в тебя, как речная галька в илистое дно Камы...