Тягучий ижевский туман, густой, как молоко, съел фонари и приглушил звуки города. Весна никак не могла победить стылую сырость. Лариса сидела на низком пуфике в прихожей, машинально расшнуровывая ботинки. Пятьдесят третий год жизни подкрался незаметно, оставив на память легкую одышку после подъема на третий этаж и сетку морщин у глаз, которые, как уверяла подруга Полина, только добавляли ей шарма. Одиночество ощущалось не как пустота, а как плотная, обволакивающая тишина, к которой она почти привыкла.
Сегодняшний день в цветочном салоне выдался суматошным. Готовили крупный заказ для филармонии — юбилей какого-то важного чиновника. Горы голландских роз, хрупкие эустомы, пахнущие перцем, и упрямые, жесткие ветки эвкалипта. Пальцы до сих пор помнили колкость шипов и гладкую прохладу стеблей. Работа флориста была ее спасением, медитацией, миром, где все подчинялось законам гармонии и цвета. Миром, который она контролировала.
Дома ждал Станислав, муж. Вернее, должен был ждать. Но его машина не стояла во дворе, а в квартире было темно. Лариса щелкнула выключателем. Свет залил знакомое пространство: бежевые стены, дубовый паркет, тяжелые портьеры. Все дышало стабильностью и тридцатью годами совместной жизни. На журнальном столике лежала его недочитанная газета. Она вздохнула, прошла на кухню и поставила чайник.
Пока вода закипала, Лариса решила прибраться на письменном столе Станислава. Он вечно оставлял там россыпь бумаг, квитанций и каких-то служебных записок. Она не шпионила, просто наводила порядок. Рука привычно сгребла стопку чеков, рекламных буклетов, и вдруг под ними обнаружился сложенный вчетверо лист плотной гербовой бумаги. Не квитанция. Что-то официальное.
Она развернула его. Договор страхования жизни. На имя Станислава. Сумма с шестью нулями холодом обожгла пальцы. Выгодоприобретатель — Лариса Андреевна, его жена. Дата оформления — прошлая неделя.
Странно. Они никогда не обсуждали таких крупных страховок. Стас был человеком осторожным, даже прижимистым. Зачем ему вдруг понадобилось страховать свою жизнь на сумму, равную стоимости их квартиры и дачи вместе взятых? Сердце заколотилось в неровном, тревожном ритме. Она села на стул, снова и снова перечитывая строчки, словно пытаясь найти в них скрытый, успокаивающий смысл. Не находила.
В этот момент в кармане передника завибрировал телефон. Григорий. Племянник Станислава.
— Тетя Лариса, здравствуйте, — его голос в трубке звучал напряженно, почти срываясь. — Дядя Стас дома?
— Нет еще, Гриша. А что случилось? Ты какой-то взвинченный.
На том конце провода повисла пауза, наполненная тяжелым дыханием.
— Тетя Лариса… я… я должен вам сказать. Я больше не могу молчать. Это неправильно.
— Гриша, не тяни. Что случилось? Со Стасом все в порядке?
— С ним-то… пока да. В общем. Он думает… он уверен, что вы хотите его отравить.
Мир качнулся. Чайник на плите издал пронзительный свист, похожий на вопль. Лариса смотрела на страховой полис в своей руке, и слова племянника падали на него, как капли кислоты, прожигая бумагу, пальцы, душу.
— Что? — переспросила она шепотом, хотя все расслышала.
— Он уже неделю сам не свой. Говорит, у него голова кружится после еды, слабость какая-то. Все твердит, что вы ему что-то подсыпаете. Ради страховки. Он… он даже полис оформил, чтобы… ну, чтобы у вас мотив был, понимаете? Как ловушка. Говорит, если с ним что-то случится, полиция сразу поймет, кто виноват. Тетя Лариса, я ему не верю, честное слово! Я ему говорю: «Дядя, ты с ума сошел, тетя Лариса тебя на руках носит!». А он не слушает. Он вбил себе это в голову. Я боюсь за вас обоих.
Она молча нажала отбой. Телефон выпал из ослабевшей руки на стол. Отравить. Ради страховки. Ее Стас, с которым они вместе выбирали обои в детскую для дочери, сажали первую яблоню на даче, хоронили родителей. Ее тихий, немногословный, родной Стас.
Лариса не заплакала. Слезы замерзли где-то в груди, превратившись в осколок льда. Она встала, подошла к окну. Туман сгустился до такой степени, что огни соседних домов напротив превратились в расплывчатые желтые пятна, будто призрачные глаза, наблюдающие за ней. Она чувствовала себя голой, выставленной на обозрение в этом аквариуме своей внезапно рухнувшей жизни.
Она вернулась на кухню, открыла бар, который был гордостью Станислава. Достала бутылку дорогого армянского коньяка — его «неприкосновенный запас». Нашла самую большую чашку, плеснула на дно щедрую порцию и залпом выпила. Огонь обжег горло, но не согрел. Холод внутри был сильнее.
Тридцать лет. Она знала его тридцать лет. Или думала, что знала.
Когда через час в замке повернулся ключ, Лариса сидела в кресле в гостиной. Перед ней на столике лежал страховой полис. Она не встала.
Станислав вошел, ежась. Он выглядел уставшим и постаревшим. Увидев ее взгляд и бумагу на столе, он замер.
— Лариса…
— Григорий звонил, — ее голос был ровным и чужим, как будто говорил кто-то другой. — Он сказал, ты думаешь, я хочу тебя отравить.
Станислав опустил глаза. Он не закричал, не возмутился. Он просто стоял, виновато переминаясь с ноги на ногу, как нашкодивший школьник.
— Ларис, ну что ты… Гришка все преувеличил. Я просто… забеспокоился. Последнее время себя неважно чувствую. Слабость…
— И ты решил, что это я? — она не повышала голоса. Этот спокойный тон пугал его больше, чем крик. — Твоя жена. Мать твоей дочери. Решила тебя извести ради денег?
— Я так не решил! — он наконец поднял на нее глаза, и в них плескался страх и растерянность. — Гриша сказал, что так бывает. В моем возрасте… когда у жены появляется кто-то… Он просто переживает за меня!
— Кто-то? — Лариса криво усмехнулась. — У меня есть кто-то? Кроме роз в холодильнике и счетов за коммуналку?
— Лариса, я не знаю! Я запутался!
— А я, кажется, распуталась, — она медленно поднялась. В ее невысокой фигуре вдруг появилась стальная твердость. — Завтра суббота. Позвонишь Полине, нашей дочери. Скажешь, что мы разводимся.
Он смотрел на нее, не веря.
— Что? Лариса, перестань. Из-за глупости? Из-за болтовни Гришки?
— Нет, Стас. Не из-за его болтовни. Из-за того, что ты в нее поверил.
Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Ночь она провела на диване в гостиной. Она не спала. Она смотрела в темноту и чувствовала, как тридцать лет ее жизни медленно отслаиваются от нее, как старая краска. Под ними проступало что-то новое, неизвестное и пугающее. И одновременно — дающее надежду.
Утром она позвонила своей подруге Полине.
— Поля, привет. Можно я к тебе приеду? С вещами.
Полина на том конце провода помолчала секунду.
— Чайник ставлю. Что-то покрепче нужно?
— Нужно, — выдохнула Лариса.
Полина, резкая, седая, похожая на воробья, встретила ее на пороге своей маленькой, но уютной квартиры с видом на Ижевский пруд. Она молча забрала у Ларисы сумку, провела на кухню, налила в граненый стакан коньяк.
— Пей. Потом расскажешь.
И Лариса рассказала. Про полис, про звонок Григория, про пустые глаза мужа. Полина слушала, не перебивая, только крепче сжимала свои тонкие губы.
— Вот же… козел, — наконец вынесла она вердикт, когда Лариса замолчала. И было неясно, кого она имела в виду — Станислава или его племянника. — И что ты теперь?
— Не знаю. Уйти. Начать сначала. В пятьдесят три года. Звучит как плохой анекдот.
— Звучит как вызов, — отрезала Полина. — Квартиру снимем. У меня риелтор знакомая есть. Деньги на первое время есть?
— Есть. На работе аванс получила. И заказ большой для филармонии, там премия будет.
— Вот и славно, — Полина хлопнула ладонью по столу. — Прорвемся. Не ты первая, не ты последняя. Зато теперь никто не будет тебе указывать, куда ставить твою вышивку.
При упоминании вышивки Лариса вздрогнула. Ее рукоделие. Ее маленький, идеальный мир, где из хаоса цветных ниток рождалась гармония. Станислав всегда ворчал, что от ее пялец и иголок один мусор.
Дочь Полина, тезка подруги, примчалась вечером. Умная, серьезная, уже сама мама. Она выслушала мать, обняла ее и твердо сказала:
— Мам, я тебя поддержу в любом решении. Папа… он в последнее время стал очень мнительным. И этот Гришка постоянно вокруг него вьется, что-то нашептывает. Если ты решила, значит, так надо. Ты у меня сильная.
Эта поддержка была важнее всего. Никто не уговаривал ее «подумать», «сохранить семью», «простить». Ее право на решение было признано безоговорочно.
Следующая неделя пролетела в тумане, но уже не в тумане отчаяния, а в тумане дел. Полина-подруга нашла ей чудесную однокомнатную квартиру — светлую, с большим окном, в новом доме недалеко от ее салона. Лариса съездила домой в отсутствие Станислава, чтобы забрать вещи.
Она ходила по опустевшей квартире, ставшей чужой. Она не брала ничего из совместно нажитого. Ни сервизы, ни мебель, ни бытовую технику. Она аккуратно упаковала свою одежду. Сняла со стены две свои вышитые картины — полевые цветы и зимний пейзаж. Собрала все свои нитки мулине, пяльцы, иголки, схемы. Сложила в коробку любимые книги. Фотографий со Станиславом не взяла ни одной. Прошлое было отсечено. Когда она уже стояла в дверях с последней коробкой, ее взгляд упал на собранную спортивную сумку у порога. Вещи Станислава. Он так и не ушел. Ждал, что она передумает.
На работе она с головой ушла в заказ для филармонии. Сотни цветов прошли через ее руки. Она создавала гигантские композиции для сцены и фойе. Холодный воздух цветочного холодильника прочищал мысли, а кропотливая работа успокаивала нервы. В один из дней, когда она, стоя на стремянке, крепила ветку аспарагуса к каркасу, в салон зашел мужчина. Он был постоянным клиентом, владельцем небольшой кофейни неподалеку, всегда покупал маленькие букетики для столиков.
— Лариса Андреевна, — он с беспокойством посмотрел на нее. — Вы как-то… не в духе. Все в порядке?
— Все в порядке, Григорий, — она назвала его по имени, удивившись, что помнит. — Работы много.
— Меня зовут не Григорий, — мягко поправил он. — Меня зовут Петр.
— Ох, простите, Петр. Замоталась, — она покраснела. Имя «Григорий» стало для нее триггером.
— Бывает, — он улыбнулся. — Если что, у меня лучший в Ижевске кофе. Заходите, когда закончите с этим произведением искусства. Я угощу.
Это было простое, ни к чему не обязывающее предложение, но оно теплом отозвалось в ее замерзшей душе.
Кульминация наступила через неделю после ее переезда. Станислав подкараулил ее у подъезда новой квартиры. Он выглядел ужасно: осунувшийся, с серым лицом и впалыми глазами.
— Лариса, — он шагнул к ней. — Прошу тебя, вернись.
— Уходи, Стас.
— Я был идиотом! Полным идиотом! Это все Гришка… он признался. Он мне в чай какие-то травы подмешивал, от которых голова кружилась. Сказал, для «укрепления здоровья». А сам… у него долги огромные, он в завещании у меня прописан после тебя. Если бы тебя осудили… он бы все получил. Он меня обманывал, а я, дурак, поверил.
Лариса смотрела на него без ненависти. Только с огромной, всепоглощающей усталостью.
— Дело не в Гришке, Стас. Я тебе уже говорила. Дело в том, что ты поверил не мне, а ему. Ты допустил мысль, что я, прожившая с тобой тридцать лет, способна на такое. Ты эту мысль думал. Ты с ней жил. Ты меня в ней подозревал. Этот полис… это не ловушка для меня. Это приговор нашему браку, который ты сам подписал.
— Но я люблю тебя! — выкрикнул он.
— Слишком поздно, — тихо ответила она. — Я больше не твоя Лариса. Я просто Лариса Андреевна. Флорист. Живу в Ижевске. И мне пятьдесят три года. И я хочу прожить остаток жизни спокойно. Без подозрений и страховых полисов. Прощай.
Она обошла его и вошла в подъезд, не оглянувшись. Мосты были сожжены. Не осталось даже пепла.
Новая жизнь пахла свежей краской, кофе и свободой. Ее маленькая квартира стала ее крепостью и ее мастерской. На широком подоконнике она расставила горшки с орхидеями. В углу у окна устроила свой уголок для рукоделия. Она купила новый большой набор французских ниток мулине и начала самую сложную работу в своей жизни — репродукцию картины с водяными лилиями. Каждый стежок был актом творения, утверждением себя.
Она закончила заказ для филармонии. Композиции имели оглушительный успех. Директор филармонии лично жал ей руку, а в местной газете в статье о юбилее упомянули «фантастическое цветочное оформление от салона «Флора».
Она стала заходить в кофейню к Петру. Сначала просто за кофе по пути на работу. Потом — чтобы посидеть десять минут с чашкой капучино и посмотреть в окно. Петр оказался интересным собеседником. Ему было около шестидесяти, он тоже был в разводе, свою кофейню открыл после того, как ушел с большого завода, где проработал всю жизнь инженером. Он говорил о кофейных зернах с такой же страстью, с какой Лариса говорила о цветах. Они были людьми из одного мира — мира, где важны детали, оттенки и любовь к своему делу.
Однажды вечером, когда Лариса сидела у себя дома, заканчивая очередной фрагмент своей вышивки, зазвонил телефон. Дочь.
— Мам, привет! Как ты?
— Хорошо, Полинка. Очень хорошо. Сижу, вышиваю.
— Я видела фотографии с филармонии. Мама, это невероятно! Ты такая талантливая! Я так тобой горжусь.
— Спасибо, дочка.
— Папа звонил. Он совсем расклеился. С Гришкой не общается, тот вроде вообще из города уехал. Папа просит меня поговорить с тобой.
— Не нужно, — спокойно сказала Лариса. — У меня все хорошо. У него тоже все будет хорошо. Просто по-другому.
— Я понимаю, — после паузы сказала дочь. — Ты… ты счастлива?
Лариса посмотрела на свою квартиру, залитую мягким светом торшера. На яркие мотки ниток в корзинке. На нежный бутон орхидеи на подоконнике.
— Да, — ответила она и сама удивилась, насколько это было правдой. — Да, дочка. Я счастлива.
Она положила трубку. На улице давно стемнело, но весенний воздух был уже не таким холодным. Туман рассеялся. В небе робко проглядывали звезды. В этот момент телефон пиликнул, извещая о новом сообщении. От Петра.
«Лариса Андреевна, я тут нашел редкий сорт кофе с цветочными нотами. Зайдете завтра попробовать? Хочу узнать мнение эксперта по цветам».
Лариса улыбнулась. Она не стала отвечать сразу. Она отложила телефон, взяла в руки пяльцы и сделала еще один крошечный, идеальный стежок на зеленом листе водяной лилии. Впереди была целая жизнь. Ее собственная.