Ветер за окном выл по-камски, с надрывной, тоскливой нотой, будто жаловался на затянувшуюся пермскую весну. Он трепал голые ветки старой яблони и бился в стекло кухонного окна, заставляя тонко звенеть баночки со специями на полке. Полина, однако, этого ветра почти не замечала. В её мире, пахнущем бельгийским шоколадом, ванилью и жжёным сахаром, царила сосредоточенная тишина.
Ей было сорок восемь, и последние десять лет, после ухода Игоря, она научилась находить гармонию в точно отмеренных граммах, в выверенной температуре сиропа, в глянцевой поверхности шоколадной глазури. Её кухня была не просто местом для готовки — это была лаборатория, мастерская и убежище. Профессиональный миксер тихо гудел на столе, взбивая крем для торта «Эстерхази», который нужно было отдать завтра утром постоянному клиенту. Полина работала кондитером на дому, и её репутация в городе была безупречной. «Торты от Полины» — это был знак качества, гарантия праздника.
Она провела силиконовой лопаткой по стенкам дежи, собирая остатки крема. Движения были отточенными, экономичными, как у хирурга. Завтрашний день обещал быть суматошным. Сначала отдать этот заказ, потом подготовиться к вечеру. Завтра собирались гости. Просто так, без повода. Вернее, повод был — её новый знакомый, Константин, наконец-то закончил проект её маленького балконного сада, и это был своего рода праздничный ужин-презентация.
Мысль о Константине заставила Полину улыбнуться. Ландшафтный дизайнер, умный, с тихим голосом и внимательными глазами, он понимал её страсть к садоводству с полуслова. Он не смеялся, когда она рассказывала, как разговаривает со своими саженцами томатов черри и как переживает за капризную рассаду петуний. Он видел в этом не чудачество одинокой вдовы, а ту же созидательную страсть, что двигала и им самим при проектировании альпийских горок и японских садиков.
Оптимистичное настроение, однако, тут же омрачилось. Среди гостей будет Людмила. Золовка. Сестра её покойного Игоря. И это означало, что вечер неизбежно включит в себя аттракцион «Вспомним смешное про Полинку».
Полина вздохнула и отставила дежу в сторону. Она подошла к окну и посмотрела на свой балкон. Даже сквозь мутноватое от ветра стекло были видны аккуратные ящики, укрытые плёнкой, где уже проклюнулись первые ростки. Её маленькое царство. Её отдушина. Константин спроектировал для неё многоярусную систему, чтобы на крошечном пространстве уместились и пряные травы, и ампельные цветы, и даже пара карликовых огурцов. Это было чудо инженерной и садовой мысли. И завтра Людмила, конечно же, найдёт, как и это превратить в анекдот.
Память услужливо подбросила картинку пятилетней давности. День рождения Игоря, первый без него. Дом полон гостей, все стараются быть деликатными, говорят о нём тихо, с любовью. И вот Людмила, выпив пару бокалов шампанского, громко, на всю комнату, заявляет: «А помните, как наш Игорёк смеялся, когда Полинка первый раз решила «Птичье молоко» испечь? Это ж, дак, не торт был, а лужа сладкая! Она потом ревела два часа, а Игорь её утешал и говорил: «Поль, да ты у меня и без тортов самая лучшая!» Мы её потом так и звали — Полина-лужица!»
Гости вежливо хихикнули. А Полина почувствовала, как краска заливает ей щеки. Это было не зло. Людмила любила её по-своему. Она обожала своего брата и, кажется, через эти истории пыталась сохранить его живым, весёлым, частью их общей жизни. Но для Полины это было пыткой. Каждая такая история, вытащенная на свет божий, была как булавочный укол в самое сердце. Она была уже не «Полина-лужица». Она была Полина Андреевна, уважаемый кондитер, к которой записывались за месяц. Но для Людмилы она навсегда осталась той неловкой девчонкой, которую её брат привёл в дом.
Она достала из холодильника коржи, пропитанные коньяком, и начала собирать торт. Слой за слоем. Корж, крем, корж, крем. Монотонная работа успокаивала. Но мысли продолжали крутиться.
Другой праздник. Новый год. Людмила с упоением рассказывала, как Полина в первый год их совместной с Игорем жизни решила устроить огород на балконе. «Она, значит, натаскала земли с дачи в мешках! Весь подъезд перемазала! А потом посадила картошку в вёдрах! Картошку, представляете? На пятом этаже! Соседка снизу потом жаловалась, что ей на бельё земля сыпется. Игорь тогда пошёл, извинялся, коньяк соседке носил».
И снова этот смех. Не злой, нет. Просто громкий, бесцеремонный, не оставляющий ей, Полине, никакого личного пространства, никакой тайны, никакого права на ошибки прошлого. Игорь всегда умел это сгладить. Он обнимал её и шептал: «Поль, ну не злись на неё, она ж как паровоз, прёт и не видит ничего. Она тебя любит, просто выражает это по-дурацки».
После его смерти буфера не стало. И каждая такая выходка Людмилы ощущалась острее. Полина пробовала говорить с ней. «Люда, пожалуйста, не надо рассказывать эти истории при всех. Мне неприятно».
Людмила искренне изумлялась. «Да ладно тебе, Полин! Чего неприятного-то? Это ж жизнь! Все свои, посмеялись и забыли. Ты какая-то слишком серьёзная стала. Игорь бы не одобрил».
И это был удар ниже пояса. Апелляция к Игорю, к его лёгкому характеру, к его умению над всем посмеяться. Полина замолкала, чувствуя себя виноватой. Может, она и правда стала слишком серьёзной? Может, она разучилась смеяться над собой? Но одно дело — посмеяться самой, и совсем другое — когда тебя выставляют на всеобщее обозрение, как экспонат в кунсткамере нелепостей. Особенно теперь, когда в её жизни появился Константин. Ей хотелось предстать перед ним не «Полиной-лужицей», а состоявшейся, уверенной в себе женщиной.
Она закончила с тортом, аккуратно затянула его в кольцо и убрала в холодильник для стабилизации. Кухня была приведена в идеальный порядок. Полина вымыла руки, нанесла на них питательный крем — профессиональная привычка — и прошла в комнату. Ветер всё так же заунывно гудел. Она села в кресло, укрылась пледом и попыталась настроиться на лучшее. Ну, расскажет Людмила очередную байку. Ну, посмеются. Константин — человек тактичный, он всё поймёт. Наверное.
***
Вечер следующего дня был наполнен гомоном голосов, звоном бокалов и ароматом запечённой утки с яблоками. Квартира Полины, обычно тихая и строгая, ожила. Пришли её подруга с мужем, пара старых семейных друзей и, конечно, Людмила со своим взрослым сыном Кириллом. Константин пришёл последним, с букетом нежных, почти прозрачных ирисов и небольшой садовой лопаткой с рукояткой из карельской берёзы в подарочной упаковке. «Для будущих свершений на балконе», — улыбнулся он.
Полина зарделась от удовольствия. Он понял её. Он принёс не банальные розы, а то, что действительно было ей дорого.
Людмила, в своём ярко-красном платье, была центром внимания. Она громко смеялась, сыпала анекдотами и с ходу взяла шефство над Константином.
«Константин, да? А я Людмила, сестра Игоря, Полининого мужа. Царствие ему небесное, — она картинно перекрестилась. — Вы, говорят, ей там оранжерею на балконе устроили? Ну, держитесь! Она вам ещё картошку там сажать предложит! У неё был опыт!»
Константин вежливо улыбнулся, а Полина почувствовала, как внутри всё сжалось. Началось. Она поспешила увести его на кухню под предлогом помощи.
«Не обращайте внимания, — тихо сказала она, передавая ему тарелки для горячего. — Людмила… она экспрессивная».
«Всё в порядке, — так же тихо ответил Константин. — У меня тётушка такая же. Душа компании, но такта — ноль. Зато, я уверен, человек хороший».
Полине стало легче. Он не осудил. Он понял.
Ужин проходил на удивление гладко. Говорили о политике, о планах на лето, о новом спектакле в Театре-Театре. Людмила несколько раз порывалась начать очередное «а помните», но её что-то отвлекало. Полина даже начала расслабляться. Константин сидел рядом, и его спокойное присутствие действовало умиротворяюще. Они обсуждали сорта мяты, и он рассказывал о ментоловой мяте, которая пахнет почти как зубная паста, и о шоколадной, с тонкими коричневыми прожилками на листьях.
«Я заказала семена, должны прийти на следующей неделе», — с гордостью сказала Полина.
«Обязательно покажите потом, что взойдёт», — попросил он.
Наконец, дело дошло до десерта. Полина вынесла своё творение — не тот заказной «Эстерхази», а специально испечённый для этого вечера лёгкий муссовый торт с зеркальной глазурью цвета весеннего неба. Он был украшен веточкой свежей мяты и несколькими ягодами голубики, выложенными в форме полумесяца. Гости ахнули.
«Полинка, ну ты волшебница! — искренне восхитилась Людмила. — Просто произведение искусства! И не скажешь, да, Костя, что её первым шедевром была знатная лужа из крема и бисквита?»
Вот оно. Удар был нанесён. Точно, выверено, в самый неподходящий момент. Та самая фраза-лейтмотив, «Полина-лужица», произнесённая в новой аранжировке, специально для нового зрителя.
В комнате повисла неловкая тишина. Подруга Полины бросила на Людмилу осуждающий взгляд. Константин сделал вид, что не расслышал, и с интересом рассматривал глазурь на торте. А Полина… Полина замерла с ножом в руке. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Она ожидала этого, готовилась, но всё равно это было больно и унизительно. Хотелось провалиться сквозь землю.
И в этот момент Кирилл, сын Людмилы, двадцатилетний студент-айтишник, до этого молча ковырявшийся в телефоне, поднял голову.
«Мам, — сказал он скучающим тоном. — Ты опять за своё. Лучше бы свой шедевр показала. Тот, что ты вчера монтировала до двух ночи».
Людмила мгновенно переключилась. Её лицо просияло. В последние полгода она открыла для себя мир видеоблогинга. Купила навороченный телефон, штатив, микрофон-петличку и теперь снимала всё подряд, называя это «семейной хроникой». Она была уверена, что в ней дремлет гениальный режиссёр.
«Ой, и правда! — всплеснула она руками. — Ребята, я тут такой фильм смонтировала! Про нашу поездку на дачу в прошлые выходные. Это просто бомба! Кирилл, подключи-ка мой телефон к телевизору!»
Кирилл со вздохом встал, взял у матери телефон и начал возиться с проводами. Полина молча начала резать торт, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она была благодарна Кириллу за то, что он сменил тему, но одновременно её охватило дурное предчувствие.
«Сейчас будет неловко», — прошептал Кирилл, проходя мимо неё к своему месту.
На большом экране телевизора появилось изображение. Фильм начинался с титров, сделанных в каком-то приложении с аляповатыми спецэффектами: «ЛЮДМИЛА-ФИЛЬМ ПРЕДСТАВЛЯЕТ: ВЕСЕННИЙ РЫВОК НА ДАЧУ!»
Дальше пошёл видеоряд. Камера тряслась. Звук был ужасным — ветер задувал в микрофон, создавая оглушительный гул. Людмила за кадром комментировала происходящее с энтузиазмом спортивного комментатора: «А вот это наш домик! А вот это яблонька, которую сажал ещё папа! А вот Кирилл не хочет помогать и сидит в телефоне, современная молодёжь!»
Гости вежливо улыбались. Полина поставила перед каждым тарелку с тортом. Константин ободряюще ей кивнул.
И тут начался кульминационный эпизод. На экране появилась сама Людмила. Она стояла посреди участка, держа в руках новенький квадрокоптер.
«А сейчас, дорогие зрители, — торжественно вещал её голос за кадром, — вы увидите уникальные съёмки нашего участка с высоты птичьего полёта! Я специально купила этот дрон!»
На экране Людмила, закусив губу от усердия, пыталась запустить дрон с пульта. Он несколько раз дёрнулся, взмыл на метр, накренился и полетел в сторону.
«Ой! Не туда! — закричала на видео Людмила, панически нажимая на кнопки. — Стой, дурацкая железяка!»
Дрон, не слушаясь, вильнул и со всего маху врезался в ствол той самой яблони, которую сажал папа. На экране он, жалобно жужжа, запутался в ветках. Людмила на видео подбежала к дереву и начала его трясти. Дрон сорвался с ветки и с отчётливым «плюх» шлёпнулся прямо в большую лужу талой воды и грязи у подножия яблони.
Несколько секунд на видео была видна только эта мутная лужа, из которой торчал один пропеллер. Потом камера дёрнулась, и на экране снова появилось лицо Людмилы, растерянное и расстроенное. «Ну вот… — пробормотал её голос. — Кажется, кина не будет». Экран погас.
В комнате на секунду воцарилась гробовая тишина. А потом кто-то не выдержал и фыркнул. За ним — другой. И через мгновение вся комната, включая обычно сдержанного Константина, покатывалась со смеху. Это не был злой смех. Это был искренний, неудержимый хохот, какой бывает при просмотре смешных видео с котиками или падающими людьми.
Одна лишь Людмила не смеялась. Она сидела κατακόκκινη, красная, как её платье. Она смотрела на смеющихся гостей, и в её глазах стояло такое недоумение и обида, что Полине вдруг стало её невыносимо жаль. Она увидела в Людмиле не бесцеремонную мучительницу, а просто женщину, которая хотела похвастаться своим новым увлечением, своим маленьким достижением, а в итоге стала всеобщим посмешищем.
Она испытала то же самое. Точь-в-точь. Зеркало отразило ситуацию с пугающей точностью. Вот она — лужа. Только теперь не её, Полининого, торта, а Людмилиного дрона. И вот он — смех. Не злой, но от этого не менее унизительный. Бумеранг, запущенный много лет назад, описал широкую дугу и вернулся, ударив не по Полине, а по самой Людмиле.
Когда смех немного утих, Полина встала.
«Ничего страшного, — сказала она мягко, но так, чтобы все услышали. — Первый блин всегда комом. Я когда-то торт испекла, так он вообще растекся. Правда, Люда?»
Она посмотрела прямо на золовку. И Людмила, подняв на неё глаза, полные слёз и стыда, медленно кивнула. В этот момент она всё поняла. Не умом, а всем своим существом. Она почувствовала на своей шкуре, каково это — быть «Полиной-лужицей».
***
Гости разошлись поздно. Ветер на улице стих, и в открытую форточку тянуло свежестью и запахом влажной земли. Константин помог Полине убрать со стола, и они ещё долго стояли на балконе, обсуждая, куда лучше поставить ящик с розмарином. Его присутствие было тёплым и надёжным. Он ушёл последним, пожав ей руку и задержав её ладонь в своей на секунду дольше, чем требовала вежливость.
Когда за ним закрылась дверь, Полина вернулась на кухню. Там, за столом, всё ещё сидела Людмила. Она не ушла со всеми. Она сидела, ссутулившись, и молча смотрела на недоеденный кусок торта в своей тарелке.
Полина молча поставила чайник. Она не знала, что сказать. Любые слова сейчас могли прозвучать как злорадство или снисхождение. Поэтому она просто делала то, что умела лучше всего — создавала уют. Она достала чашки, положила в заварник свежую мяту.
«Прости меня, Полин», — вдруг тихо сказала Людмила, не поднимая головы. Голос её был хриплым и незнакомым.
«За что?» — так же тихо спросила Полина, хотя знала ответ.
«За всё. За торты, за картошку… за всё. Я… я дура, да?» — она подняла на Полину заплаканные глаза. — «Я ведь не со зла. Я просто… Когда Игорька не стало, мне казалось, что если я буду вспоминать вот это всё, смешное, дурацкое, то он как будто рядом. Будто мы все вместе снова, и он смеётся над тобой, надо мной… над нами. А сегодня… когда они все смеялись… я поняла. Как это мерзко. Стыдно так, Полин, хоть вой».
Она закрыла лицо руками и плечи её затряслись.
Полина обошла стол, подошла к ней и неуверенно положила руку ей на плечо. Впервые за много лет она почувствовала к золовке не раздражение и обиду, а острую, пронзительную жалость и какое-то новое, сложное родство. Они обе любили одного человека. И обе справлялись с его потерей как умели. Полина — уходя в работу и свой маленький сад. Людмила — цепляясь за прошлое, за шумные воспоминания, не понимая, что ранит ими самого близкого из оставшихся людей.
«Все мы с чего-то начинаем, Люда, — сказала Полина, наливая в чашки ароматный чай. — И все делаем глупости. Главное ведь не это».
«А что?» — всхлипнула Людмила, убирая руки от лица.
«Главное — не бросать, — Полина поставила перед ней чашку. — Ни печь торты, ни сажать цветы. Ни… снимать кино про дроны, которые падают в лужи. У тебя обязательно получится. Может, не с первого раза».
Людмила посмотрела на неё, потом на дымящуюся чашку, потом снова на неё. И вдруг робко, неуверенно улыбнулась сквозь слёзы.
«Спасибо, Полинка», — прошептала она.
Они сидели на кухне ещё долго, пили мятный чай и впервые за много лет говорили. Говорили не о прошлом, а о настоящем. О Кирилле, который никак не найдёт себе девушку. О рассаде петуний, которая у Полины в этом году особенно удалась. О том, где в Перми можно починить утопленный дрон.
И когда Людмила, наконец, ушла, Полина, убирая чашки, почувствовала не усталость, а огромное, всепоглощающее облегчение. Будто многолетний нарыв наконец-то вскрылся и был аккуратно промыт. Конфликт, который тлел годами, исчерпал себя не в ссоре, а в минуте общего, разделенного на двоих унижения и последующего за ним прощения.
Она вышла на балкон. Ночь была тихой и прохладной. С Камы тянуло свежестью. В ящиках, под плёнкой, спала до утра её маленькая армия — будущие цветы, травы и овощи. Полина глубоко вдохнула. Настроение было не просто оптимистичным. Оно было ясным. Как зеркальная глазурь на её торте. Впереди была новая весна. И, кажется, совсем новая жизнь.