Горькое чувство сострадания к русскому селу и ее жителям прослеживалось во всей деревенской прозе. Писателями не была обделена ни одна крестьянская проблема, ни одна животрепещущая тема. Это и навязанное хозяйствование сверху, и тяжелые бытовые условия, и низкая оплата труда, и пренебрежительное эксплуататорское отношение государства к деревне, и преступность, и пьянство, и экология. Но больше всего авторов тревожили именно социокультурные изменения, деградация личности, происходящая по причине эрозии вековых основ и ценностей крестьянского уклада, что привело к утрате самого смысла жизни. От этого, по их мнению, страдали два основополагающих понятия деревенской жизни: труд на земле и семья, без которых у русской деревни не может быть будущего. Результатом смены ценностей стало иждивенчество и равнодушие. «Совсем народишко наш шпаной и оглоедом становится. Горлохват и вор – действующее лицо у нас» [цитата по 1088]. Тема одичания, разгула низменных страстей стала устойчивым мотивом творчества многих писателей-деревенщиков.
От мелкой критики, авторы часто приходили к глубоким философским заключениям – что проблема не в перегибах и недочетах власти, а в самой системе, принятой в 1929 году. Именно в коллективизации писатели видели главную причину вымирания деревни. Эта мысль, сначала скрытая по цензурным соображениям, довольно быстро обрела голос. Уже в 1972 году Василий Белов опубликовал свой роман «Кануны», где реформы 1929 года имели негативную оценку. Но, конечно, настоящее переосмысление пришло только с Перестройкой, когда власть ослабила свое влияние на литературу. Начали издаваться залежавшиеся в столах произведения. Например, рассказы конца 1960-х Тендрякова «Пара гнедых» и «Хлеб для собаки», описывающие хозяйственную бессмысленность коллективизации и голод начала 1930-х. В открытую принятый курс партии стали ругать Василий Белов в романе «Год великого перелома» и Борис Можаев в романе «Мужики и бабы». Впервые в полной мере был представлен весь антигуманный характер проводимых реформ 1930-х годов.
Более того авторы и себя не считали «праведниками»: «Речь идет об утрате корней, об отсутствии исторической памяти у нас, мальчишками унесенных из родного гнезда и теперь хоть и живущим по деревням, но дороги назад уже не знающих - тоскуем по родине, как в эмиграции. Мученическая тоска по цельности человеческой жизни, по длительности рода - от дедов к внукам, когда окружает отчий лес, и отчая река, и родные предания. Вы еще в себе это сберегли, а уж мы - нет. Новое - то поколение пойдет совсем безродное и будет называть землю впервые, как Адам, и им будет проще, а вот что нам делать?» - говорил Астафьев [цитата по 1088].
Тема конца, прощания с утраченным прошлым, с прежней Россией, которую невозможно вернуть, все больше прослеживалась в деревенской прозе 1970-80-х годов. Это видно даже в названиях произведений: «Прощание с Матерой», «Последний срок» В. Распутина, «Последний поклон» В. Астафьева, «Последняя страда», «Последний старик деревни» Ф. Абрамова.
В 1990 году выходит повесть Валентина Распутина с символичным названием «Пожар», где была показана вся тупиковость и бессмысленность дальнейшего развития страны, нравственный упадок и полный крах социалистических идей. По сюжету, в деревне загораются склады и люди разделяются на тех, кто начинает тушить пожар, не жалея себя, и тех, кто, напившись, начинают грабить имущество склада. Между ними возникает конфликт, в драке убивают двух человек. Итак, пожар - символический итог национального беспамятства, духовного кризиса общества, непримиримого конфликта различных мировоззрений. Как раз в этом году вышел нашумевший фильм Станислава Говорухина «Так жить нельзя», совпадающий по выводам с распутинским «Пожаром».
Тема укрупнения деревень, также не была обойдена многими писателями деревенщиками, считавшими ее очень важной. Приведу их публицистические высказывания по этому поводу [1095]:
Валентин Распутин: «Я решительно отказываюсь соглашаться с этим понятием: «неперспективная» деревня». Если даже в деревне осталось 10 - 15 семей, и в этом случае перспективу ее нужно видеть в увеличении населения, в возрождении жизни, а не в ее уничтожении. «Неперспективная» появилась из неверного подхода: как сподручней, легче хозяйничать, а не как лучше обихаживать землю и проявлять заботу о людях. Люди оказались средством экономики, а не наоборот. Вот и сдвинули человека с насиженного места как предмет, откуда он, не останавливаясь на промежуточной станции, справедливо сочтя ее ненадежной, сразу ушел на асфальт - попробуйте вернуть его обратно на осиротевшую землю. Теперь выясняется, что и с экономической точки зрения убирать «неперспективную» было невыгодно, что и здесь наломали дров. О чем же вы, умные головы, думали раньше, почему из ваших сердец, как неперспективное, оказалось изъято чувство Отчизны, складывающееся, в том числе, из таких маленьких деревень?!» [цитата по 1089].
Борис Можаев: «Какая же непостижимая смелость нужна, чтобы откуда-то издали определить из великого множества селений огромной страны одни «перспективные», а вторые «неперспективные», подлежащие ликвидации, руководствуясь при этом либо теперешними гигантскими границами колхозов, либо пресловутой выгодой за счет экономии средств на строительстве дорог и канализации. (…) Резервных пастбищ на центральных усадьбах нет, а выращивать скот в средней полосе по южному образцу - на стойловом держании - накладно. Конечно, для кубанских или украинских хлебов огромные животноводческие комплексы в самый раз - пастбищ там нет, а фуража, силоса много. Но ведь пастбищное содержание скота самое дешевое. Голландцы вон у моря отвоевывают землю и пускают ее под пастбища. А мы готовые луга забрасываем (…) По статистике академика Прянишникова, опубликованной в 1929 г., сравнительные данные многолетних урожаев юга России и Нечерноземья, были почти по всем показателям в пользу Нечерноземья. (…) Возможно, и был бы смысл смириться с потерей навсегда в этих краях деревень, признанных «неперспективными», кабы не осознание того, что тысячу лет кормили они Русское государство, кабы без них Кубань да Ставрополье, пусть даже взятые вкупе с Сибирью и Казахстаном, смогли бы накормить страну и хлебом, и мясом, и молоком. И пора нам, давно пора, засучив рукава браться за строительство деревни средней полосы и северо-запада России, поднимать целину, оказавшуюся в центре отечества нашего» [цитата по 1090].
Федор Абрамов: «Сотворили списки жизнеспособных и обреченных сел. Обнародовали кое-где даже через печать. Тех же, кого, по сути, лишали права жить в своей родной деревеньке, на улицах своих предков, на берегу своей речки, забыли или не посчитали нужным спросить, нравится или не нравится им этот список, где перечеркнуто место их рождения и место будущего жительства их детей и внуков, нравится ли место, куда переселяют. С момента подписания этого приговора утекло немало воды, на разных заседаниях и собраниях о последствиях не говорят, мнение «низов» тогда игнорировали, и сейчас оно никого не интересует, считают дело решенным. А дело-то оказалось таким, о котором говорят: какое место не потрогай - везде больно. (…) Сселение - не такая уж простая проблема, чтобы решать в обычном порядке, определяя число перспективных сел. Нужен был не директивный подход, а обсуждение, дискуссия, не бумажная перекличка, а в каждом сельсовете общий сход с правом решающего голоса в определении своей судьбы. Народ бы безошибочно решил, где сселение необходимо, а где - нелепо, определились бы и перспективные центры в колхозе или совхозе, которым жить и благоденствовать. (…) Возродить дальние районы можно только одним-единственным путем -путем превращения их в современный цивилизованный мир. Надо так благоустроить глубинку, чтобы она выстояла в тяжелом поединке с городом за душу человека, бросив вызов урбанизации, противопоставив ей комплекс своих ценностей: радость общения с живой природой, свежий воздух, полевой простор. Другого преимущества у села нет и не будет» [цитата по 1091].
Василий Белов: «По переписи 1959 г. в деревнях (Харовского района) проживало 30,5 тыс. человек, а в 1982 г. всего лишь 14,6 тыс. С 1950 г. по настоящее время в районе исчезло с лица земли около 100 деревень. Решающую роль во всем этом сыграло, на мой взгляд, не столько низкое экономическое положение тогдашних хозяйств, сколько административное их объединение, не оправданное местными условиями.». «Жутковато становится, когда безымянный кто-то и где-то планирует мою жизнь, решает, не спрашивая меня, быть моей деревне или не быть, течь ли моей речке, шуметь ли сосновому бору. (…) После войны вместе с отменой непосильных налогов кому-то до зарезу понадобилась новая коллективизация: началось объединение уже самих колхозов. (…) Я хорошо помню, как из десятков сельскохозяйственных артелей, сложившихся исторически и ландшафтно, выстоявших даже во время войны, сделали в наших местах один, всего один колхоз! Из конца в конец протяженность его была около 50 км. Что тогда началось - долго рассказывать. Вскоре пришла директива разъединяться. Но укрупнение успело развалить бывшие жизнеспособные колхозы, не укрепив маломощных. Когда стряслось это гигантское укрупнение, народ в наших местах правдами и неправдами начал бросать обжитые родные места. От того укрупнения оставалось два шага до так называемой бесперспективности. (…) Но позвольте, что значит бесперспективная деревня? Стояла на земле полтысячи лет - и вдруг на тебе! Долой ее, под бульдозер. Что, разве там земли нет? Или воды? Я скажу читателю на ушко: все там есть. И земля, и вода, и люди, и дома. Не было власти, чтобы за нее заступиться. (…) Под ширмой "бесперспективности" бюрократу-руководителю легче жить, у него меньше забот, не надо заботиться и думать о десятках дальних деревень. Построил два-три комплекса, сселил всех в одно место - и живи себе, в ус не дуй. И что самое страшное -вскоре он же и оказывается прав, бесперспективные деревни действительно после этого появляются)» [цитаты по 1092].
Ефим Дорош: «Мне все больше представляется, что укрупнение колхозов, как оно проводится в здешних местах, мера по преимуществу административная, бюрократическая. В этом есть известное удобство для районного начальства, которое спрашивает теперь не с тридцати или тридцати пяти председателей, а с девяти-десяти. Помимо того, возникает иллюзия, будто в районе нет отстающих хозяйств, хотя в среднем продуктов производится столько же, сколько прежде, а иногда и меньше, потому что крепкие колхозы, как это случилось с библейскими тучными коровами, поедаются тощими. Но что совсем плохо, колхозники в этих огромных хозяйствах лишены какого-либо участия в обсуждении колхозных дел - живут по своим деревенькам и не то что друг дружку, председателя в лицо не знают» [цитата по 1093].
Как видно, фактически все, даже вполне лояльный Абрамов, резко отрицательно относились к укрупнению деревень. Более того деревенщики умели критиковать не только в поэтическо-художественном формате, вызывая определённые эмоции, но и вполне обоснованно, пользуясь архивными материалами и статистическими данными. Все они тонко прочувствовали опасность в этом, казалось бы, благом деле – гражданском планирование. В этом увидели очередной шаг к сворачиванию деревни, превращению его в городской придаток, как точно выразился Белов – «новую коллективизацию».
Давление общественности во главе с писателями-деревенщиками (в частности, на страницах газеты «Труд», «Литературной газеты», журналов «Сельская новь», «Нева», «Наш Современник») вынудила власть пойти на уступки. Расселенческая политика была пересмотрена на областном и республиканском уровне. 13 августа 1980 г. вышел циркуляр Госгражданстроя СССР «Об устранении недостатков в проектах районной планировки в части расселения в сельской местности», согласно которому выделение неперспективных сельских населенных пунктов отменялось. Но общая концепция экономической перспективности сохранилась, изменились только названия - были введены две категории населенных пунктов: «сохраняемые на расчетный срок» и «сселяемые в первую очередь». Окончательно от выделения в той или иной форме «неперспективных» деревень Госгражданстрой СССР отказался лишь в конце 1983 г. [1094]. [1095]
Отдельного слова заслуживает плодотворная деятельность Василия Белова, который много сделал для окончательной отмены столь пагубного для села планирования. Вот как он сам вспоминает свои мытарства: «Институт Вологдагражданпроект (со ссылкой на Госстрой РСФСР) разослал как-то по райисполкомам одну директиву. Получили эту бумагу и в нашем райцентре. В приложении к ней Харовскому райисполкому предлагалось сселить 37 деревень. Спрашивается: почему сселять и почему 37, а не 7 и не 137? Директива не дает ответов на такие вопросы. Моя Тимониха в эту директиву не попала, а деревня Семеновская, где жителей больше, почему-то попала. Пошел я в институт, пошел в облисполком. И там и тут столько директив начитался, что голова кругом. Видимо, учитывая бесперспективность термина «бесперспективность», то ли в Госстрое, то ли еще где сделали такую поправку: «В дальнейшем именовать перспективные пункты развиваемыми, неперспективные - сохраняемыми» (решение облисполкома № 454 от 17 августа 1983 г.). Что в лоб, что по лбу! Ведь ясно, что сохраняемый, но не развиваемый населенный пункт равносилен неперспективному» [цитата по 1092].
Нельзя, конечно, считать, что вся деятельность этих авторов сводилась к сплошной критике. Писатели отразили в своих трудах и неустанный поиск духовного и экономического возрождения русской деревни. Несмотря на всю грусть и разочарование, они продолжали верить и надеется в нравственное возрождение человека. И у них был вполне конкретный ответ, на извечный вопрос: что делать? Как продолжатели русского почвенничества – путь к возрождению они видели в возвращение человека на землю, в природу, без какого-либо насилия сверху. «Сельский житель обретает себя как творец только в представленной ему свободе действий. Когда не понукают, не поучают, как пахать, что сеять, и не стоят над душой с очередным указанием» - говорил Белов в 1988 году [цитата по 1096]. В возрождении традиционного крестьянства они видели спасение всей страны. Как Достоевский, был убежден в спасительной миссии русского народа, так, например, тот же Белов верил в спасительное предназначение русского крестьянства. «Крестьянство - это спасение нации и государства вообще. Это спасение языка, национальных традиций, национальной культуры каждого народа. Спасенное крестьянство - это прекращение межнациональной борьбы, это здоровая экология и демография» [цитата по 1097].
Символично, что главный герой повести «Пожар», задавая тот же вопрос, уходит за ответом в лес, надеясь, что природа подскажет что делать. Распутин видел в земле огромные физические, нравственные и духовные запасы. Именно здесь существовали органические формы народного бытия. «Кровная связь с землей, - пишет он, - это характер, вера, язык, укоренённость в отеческое поле, пребывание в отеческом царстве с тысячелетним сводом, образ мысли и жизни. (…) На земле, на отношении к земле стоит всё - и материальное благополучие, и дух, и нравственность, и настроение народа. (…) Остался безземельным крестьянин - осталась без хозяина земля - осталось бездомным общество» [цитата по 1098].
Несомненно, что духовное преображение и возврат к традициям не мог произойти без религиозного возрождения, поэтому Православие органично вписалось в творчество последней волны деревенщиков. Именно они смогли внести в деревенскую прозу более светлые краски, сменив акцент с тревоги и разочарования, на идею скорого духовного возрождения. Один из них – Крупин – писал так: «Земля - категория нравственная. Труд на земле всегда включает философское содержание смысла жизни. Мы в долгу пред землей не только за то, что она нас кормит и поит, но и за то, что формирует характеры и судьбы. И начать погашение этого долга следует хотя бы с того, чтобы вернуть утраченное, забытое по небрежности или злому умыслу» [цитата по 1099]. Его православное мировоззрение позволяет с уверенностью говорить о будущем возрождении: «Надо жить спокойно (...) от осознания того, что мы в России. Весь мир живет во времени, Россия в вечности. Россия - дом Пресвятой Богородицы. Разве даст в обиду свой дом матерь Божия?» [цитата по 1100].
В общем можно констатировать, что деревенская проза сразу стала своеобразным средством гражданского протеста, направленного прежде всего против аграрной политики государства и даже более глобально против всего научно-технического прогресса. Причем писатели не ограничивались рамками художественной литературы, многие из них обратились и к публицистическому жанру, уже прямо, без всяких предисловий, описывая интересующую их проблематику. Большинство писателей занимали активную гражданскую позицию, часто оппозиционную власти, но не в политическом плане, а скорее в социокультурном и экономическом. Одним из самых активных борцов и заступников русской деревни был Василий Белов, который не только много писал и критиковал, в том числе в газетах и журналах, но и заходил в кабинеты больших чиновников, обращался в различные учреждения, работал с архивными документами и даже выступал на Верховном Совете СССР.
Деревенская проза также актуализировала идеи русского классического почвенничества 19 века, став ее преемницей. Как и в 19 веке, она содержала в себе глубокий «охранительный» аспект, сбережение традиции от быстро меняющегося мира, при чем не только в рамках социалистической системы, но и капиталистической, считая эти новые ценности в равной степени чуждыми русскому традиционному крестьянству.
Значение деревенской прозы сложно переоценить – она смогла не только с художественной точностью запечатлеть и описать уходящий крестьянский мир, но и понять его, глубоко прочувствовать и передать это чувство обществу. Крестьянская тема, тоска по утрачиваемой традиции проникла не только в литературу и поэзию, ей были охвачены и другие сферы искусства: живопись, театр, музыка и т.д. Но именно литераторы первыми подняли эту тему, значительно повлияли на общественное мнение и предложили довольно конкретные пути спасения русской деревни, через сохранение традиционного крестьянского мира, возвращения на землю, к корням.
Общие выводы к главе 3.8.
Итак, подведем некоторые итоги. Негативные процессы, накапливающиеся много лет, еще с эпохи коллективизации, приняли на селе необратимый характер с середины 20 века. Это касалось прежде всего нечерноземной зоны, характеризующейся широкомасштабной депопуляцией, урбанизацией и деградацией сельского хозяйства. Власть обратила внимание на этот проблемный регион еще при Хрущеве, но предпринятые меры по исправлению ситуации не дали ожидаемого результата, деградация села продолжалась весь советский период, несмотря на вливающиеся деньги. Говорить о том, что в бой были брошены все наличные силы, не приходится. Национальная политика была устроена так, что больше средств тратилось на развитие сельского хозяйства соседних республик. Власть имела возможность если и не остановить деградацию русской деревни, то хотя бы значительно ее замедлить. Но главное – за эти годы так и не изменилось потребительское отношение к деревне. Русское село воспринималось исключительно с экономических позиций, социокультурные проблемы фактически полностью игнорировались. Более того экономические проблемы всегда переводились в политико-идеологическую плоскость. Возможно именно по этой причине и был сделан неверный прогноз и приняты ошибочные решения.
Пренебрежение к деревне, игнорирование ее нужд и требований, ограничение свободы и культурного развития ощущалось и самими крестьянами, которые не хотели мириться с тем, что они «деревенщина», что «нам сойдет, что похуже, нами лишь бы дыры заткнуть» (высказывания Костромских школьников) [цитата по 1101]. Об этом много говорили писатели-деревенщики, ученые-этнографы и простые люди.
Если высказывания «темного» народа или вышедших из него писателей кажутся неубедительными, то можно привести суждения известных исследователей крестьянства – советского экономиста-социолога Рывкину Р.В.: «Сейчас общепризнано, что сельского жителя, настроенного уезжать из деревни, выталкивают не только и не столько причины, связанные с трудом, сколько вся система сельской жизни, характерный для деревни образ жизни, и что миграция, и текучесть, и отношение к труду, и закрепляемость кадров – функция более широкого круга факторов, лежащих не только внутри труда, но и вне его, т.е. функция образа жизни в целом» [цитата по 1102].
Историк-этнограф Громыко М.М. высказывалась еще более резко: «Много придумано обвинительных названий для того, кто скажет доброе о русском народе, но нет их для тех, кто бесцеремонно и беззастенчиво приписывает ему отрицательные качества. Очевидно, что благожелательное слово о каждом народе, открывающее лучшие его качества и культурные ценности его истории, способствует тому, чтобы максимально развернулись положительные возможности этого народа. Наибольшее развитие национальной культуры увеличивает вклад в мировые духовные ценности подобно тому, как по мере развития отдельной личности вырастают ее возможности быть полезной для других. Однако поборники безграничной свободы личности (они ее провозглашают даже без главного условия: любить и уважать ближнего своего) не хотят замечать, что подход к индивидуальности любого народа должен быть таким же, как к личности отдельного человека. Исполненным уважения, прежде всего» [цитата по 68].
Пролетаризация деревни, разрушила традиционное мировоззрение крестьян, их жизненные ориентиры и ценности изменились, сместившись в сторону материального благополучия. Одновременно с этим изменились и жизненные запросы, что приводило к неудовлетворенности собственной жизнью в деревне. Город давал человеку больше возможностей для самореализации в рамках индустриальной концепции, поэтому бегство из деревни, которую столько лет пытались приблизить к городу, навязывая крестьянам городские ценности и образ жизни, был вполне естественным. На долю деревни, которую воспринимали бездонным колодцем, приходился только тяжелый добровольный труд на благо города. Тем не менее, за эти годы правительству удалось создать целую систему агропромышленного комплекса используя достижения научно-технического прогресса. То есть сельское хозяйство во второй половине 20 века стало иметь тесную связь с промышленностью, органично включившись в народное хозяйство страны. С одной стороны, это подняло уровень жизни на селе, улучшило производительность труда и увеличило валовый сбор. С другой стороны, сельское хозяйство, а значит и русская деревня, попали в прямую зависимость от экономического развития города. Крестьянин оказался также беззащитен перед любым экономическим катаклизмом, как и горожанин. Оказалось, что на стоимость сельскохозяйственной продукции теперь влияло много независящих от крестьян факторов – стоимость бензина, качество техники, даже курс валют. Сельское хозяйство, надежно привязанное к экономике, стало тонуть вместе с другими сферами народного хозяйства. Отметим, что эти проблемы появились задолго до Перестройки. Сельское хозяйство испытывало трудности на всех этапах: обработке угодий, поддержание и развитие инфраструктуры, хранение и реализация продукции и т.д., о чем речь шла ранее.
В этот период серьезный проблемы стали испытывать и ЛПХ, доля производства которых постоянно снижалась. Крестьянство, много лет испытывающее давление на ЛПХ, все больше опиралось на призрачное благополучие совхозов. Была нарушена связь между вложенным трудом, полученным результатом и прибылью. Стало проще получать прибыль –через госучреждение, требующим меньше сил.
Вот разговор писателя-деревенщика Владимира Солоухина с земляком колхозником из родной деревни:
«— Да, я недавно разговорился с одним. Где тебе лучше жить, спрашиваю, раньше, когда ты хозяйствовал самостоятельно, в единоличном хозяйстве, или теперь в колхозе?
— Теперь, Лексеич, мне не в пример лучше.
— Чем же?
— Так ведь как же? Раньше солнышко еще не вышло, а я уж на полосе, бороную или пашу, или, скажем, жнитво.
— А теперь?
— А теперь я высплюсь, позавтракаю, не торопясь покурю и в восемь часиков на работу. Пока придешь, пока тары-бары, глядишь, обеденный перерыв. Ну, в обед мы с мужиками скинемся, без этого нельзя, разольем на троих. Считай, и весь рабочий день кончился.
— Да много ли сделаете?
— А это уж сколько сделаем. Об этом пусть у председателя голова болит.
Да, народ избалован, но не хорошей жизнью, а возможностью жить, работая кое-как. Пусть он живет кое-как, но и работает кое-как. У народа развились иждивенческие тенденции». [цитата по 1374]
Собственно, социализм сформировал в СССР потребительское общество, тем самым подготовив почву для самоликвидации принятой системы. К середине 20 века русский социализм, отличающейся от европейского тем, что в нем первостепенное значение всегда имела нравственная основа мирового социального устройства, характерная вообще для всей русской традиционной философской мысли, сильно изменился. Идеология выхолостилась, нравственная составляющая постепенно исчезла. Общество дошло до вполне скотского социализма, французского типа, который хотел насильно осчастливить людей чисто материальными методами, чтобы все были сыты и одеты. Однако на практике даже это плохо реализовывалось. Запросы общества изменились, а удовлетворить их правительству становилось все сложнее, из-за чего росло недовольство, закончившееся полным крахом системы. Можно, конечно утверждать, что развал страны был предательством верхушки, что народ как всегда обманули и т.д. Но, возможно, отделять власть и народ в данном случае ошибочно. Просто верхушка сама разочаровалась в социалистических идеях, что отражало и народные настроения, т.к. никто не вышел на улицу защитить «идеалы революции», новой Гражданской войны не случилось. За 70 лет народ в полной мере смог испытать на себе все прелести строительства коммунизма не в теории, а на практике, и этот опыт не мог не повлиять на политическую индифферентность 1991 года.
Конец главы 3.8.
С предыдущей частью главы 3.8 можно ознакомиться здесь:
С предыдущими разделами книги можно ознакомиться в подборке.