В наше время значение цинизма, в сущности, меняется. Современный циник апатичен и погружен в себя, он готов скорее смириться, не

Цинизм - это по большей части вопрос индивидуалистического отношения к обществу. Начиная с его появления в Афинах
в ν в. до н. э. цинизм означал отторжение культурных ценностей,
склонность не только оспаривать, но и отвергать важные для окружающего мира критерии; отчужденную восприимчивость, традиционно выраженную символической и жестовой риторикой, дополняющей обычную дискуссию. Эта восприимчивость избегает
отчаянного самонаблюдения, более того, основана на том, что мир
не стоит воспринимать чересчур всерьез.
В наше время значение цинизма, в сущности, меняется. Современный циник апатичен и погружен в себя, он готов скорее смириться, нежели бравировать своим опытом отчуждения. Цинизм означает отказ иметь какие бы то ни было отношения с миром, кроме
антагонистических, побег в одиночество, уход в себя и неприятие
политики ввиду ее фальши. Современный цинизм - это состояние
разочарования, которое может проявляться вспышками эстетизма
или даже нигилизма. Цинизм отбрасывает эмоциональную и возвышенную шелуху с ценностей, поэтому абстракции истины и целостности* гораздо более важны для него, чем такие политические
добродетели, как активность и изобретательность.
Эта книга о взаимосвязи цинизма, постмодернизма и современной политики. Циник - типичный персонаж постмодерна, одинаково отчужденный как от общества, так и от собственной субъективности. Цинизм - понятие, взятое на вооружение политиками,
критиками и комментаторами как синоним постмодернизма; это
культурная взаимосвязь, при которой оба термина действуют, в основном, как инструменты политической риторики. Еще не вышло
работы, в которой была бы удовлетворительно описана генеалогия цинизма или было проанализировано его новое, актуальное в
нынешних условиях значение. В этой книге будет сделана попытка совершить обе вещи. Держу пари, что преувеличенное значение
цинизма в современной жизни есть симптом сдвига в проблемах
политической сферы, где осталось так много неучтенного и непроверенного. Надо сказать, что нынешний чрезмерный интерес к понятию «цинизм» - признак кризиса в самих политических учреждениях и их практике.
Появление цинизма и постмодернизма в качестве основных
опорных точек в политическом сознании - это относительно
недавнее явление. Статья, опубликованная Тони Блэром в июне
1996-го, планировавшаяся как серенада для британской интеллигенции и призывавшая поддержать новую «коалицию идей», развиваемую лейбористами, была также верным обещанием вывести
политику из «апатии и разочарования», несомненно вредящих современной политической культуре. Возможно, даже более показательно его обращение к терминологии, по-видимому, происходящей
из постмодернистской теории, чтобы объяснить это разочарование.
«Дух времени изменился до неузнаваемости с 1964-го, - пишет он. -
Тоталитарные идеологии левого и правого толка перестали отныне
быть в большой цене»4. Настоящая работа во многом обязана очарованию от использования подобного языка в политическом контексте и стремлению оценить его культурное и политическое значение.
Я более чем уверен, что постмодернизм нецелесообразно использовать в политической сфере, так как он может функционировать
только как обоснование для выхода из политики как таковой. Постмодернизм в таком случае должен быть онтологическим заявлением о состоянии объективной реальности («распадом метанарративов»), а не стратегией концептуального вопрошания объективной
реальности («недоверием к метанарративам*»)5. Надо сказать, что
постмодернизм возник из серии критических предложений, оформившись, в конце концов, как позднейшее проявление духа (или
призрака) исторического прогресса. Заявление Тони Блэра отражает широкие проблемы внутри самой политики - скорее тенденцию
к капитуляции перед реальностью, чем чью-то отвагу определять реальность в политическом проекте и управлять ею; скорее желание
убежать от политических обязательств per se**, чем риск втянуться
в то, что Макс Вебер называл «стремлением к невозможному»6.