У Клио под юбкой

Конец мая 1860 года, Варшава. Двадцативосьмилетний московский купец второй гильдии Павел Михайлович Третьяков сидит в гостиничном номере и торопливо пишет письмо — не деловому партнёру, не родным. Он составляет завещание. Через несколько дней пароход унесёт его в первую заграничную поездку — изучать льноткацкое дело на европейских фабриках, осматривать музеи, дышать воздухом Лондона и Парижа. По правилам их торгового дома — «П. и С. братья Третьяковы и В. Коншин» — каждый компаньон, покидая пределы...

Ранним утром 29 мая 1825 года в архиепископском дворце То, примыкающем к Реймсскому собору, разыгралась сцена, которую не видели ровно полвека. К дверям королевской опочивальни приблизился кантор собора и постучал. Великий камергер изнутри осведомился: «Кого вы желаете видеть?» — «Короля». — «Король спит». Этот обмен повторился трижды, как того требовал ритуал, восходивший к XIV столетию. Лишь когда епископ Лана произнёс сакраментальное: «Мы просим Карла, которого Бог даровал нам в короли», — двери отворились...

Египетское солнце плавилось над Пелузийским мысом. На палубе небольшого судна стояли трое: побеждённый, но всё ещё величественный Гней Помпей Магн, его молодая жена Корнелия Метелла и младший сын — семнадцатилетний Секст. Они смотрели на приближающуюся лодку, в которой сидели несколько человек, включая бывшего центуриона Помпея, некоего Луция Септимия. Полководец, когда-то властвовавший над половиной Ойкумены, поверил в гостеприимство египетского двора — и шагнул навстречу смерти. Септимий ударил его кинжалом первым...

В нашем коллективном воображении стрелец — это непременно бравый молодец в алом кафтане, сжимающий в одной руке пищаль, а в другой — грозный бердыш, широкий топор на длинном древке, одним своим видом внушающий ужас неприятелю. Этот образ, растиражированный кинематографом и книжной иллюстрацией, кажется незыблемым и уходящим корнями в седую древность. Однако если мы откроем подлинные документы эпохи Ивана Грозного — того самого царя, который и создал стрелецкое войско, — нас ждет обескураживающее открытие...

29 мая 1660 года лондонское утро началось не с привычного перестука колес и криков разносчиков, а с гула, который нарастал с первыми лучами солнца. Казалось, в столице не осталось ни одного колокола, который бы не пробовал голос. Звонили собор Святого Павла, сотни приходских церквей, звонницы гильдий. Воздух, еще по-весеннему прохладный, стремительно напитывался запахами цветов — лепестками усыпали мостовые так густо, что камни исчезли под пестрым ковром. Из окон свешивались гобелены и алые полотнища, которых город не видел больше десятилетия...

Над московским торгом в мае 1606 года ещё стоял запах горелого мяса. Тремя днями ранее толпа растерзала человека, называвшего себя сыном Ивана Грозного, — его труп лежал на Лобном месте с маской скомороха на лице и волынкой, вложенной в мёртвые пальцы. Бояре спешили замести следы, но проблема оказалась куда серьёзнее разлагающегося тела самозванца: страна осталась без царя. Убив Лжедмитрия I, заговорщики уничтожили единственную — пусть и сомнительную — легитимную фигуру на московском троне. Началась...

Три десятка тяжело гружённых телег стояли у пристани Сольвычегодска в последних числах мая 1590 года. Вычегда уже вскрылась, но половодье ещё не спало, и мутная вода лизала брёвна причалов. Вдоль обоза сновали бабы с узлами, мужики в последний раз проверяли упряжь, плакали старухи — снаряжали не на ярмарку. В переднем возке сидел хозяин лет сорока — приземистый, с руками, чёрными от въевшейся соли, — и держал под мышкой грамоту с восковой печатью. Грамота предписывала ему и ещё двадцати девяти таким...

Ночью 22 мая 1453 года защитники Константинополя увидели в небе то, чего боялись больше всего. Луна, медленно поднимавшаяся над куполом Святой Софии, вошла в земную тень и окрасилась в густой медно-красный цвет. Хуже того — в фазе затмения она приняла форму полумесяца, того самого символа, что развевался на знамёнах османской армии, уже седьмую неделю стоявшей под стенами. По городу пополз слух: сбывается древнее пророчество — «Константинополь будет стоять вечно, пока луна светит в небе полным диском» — и вот небеса подают знак...

Холод стоял такой, что даже андалусские оливковые рощи, обычно серебрившиеся в лунном свете, казались вырезанными из черного обсидиана. Мавританская крепость Салар, прилепившаяся к скалистому гребню к западу от Гранады, мирно спала, укутанная промозглой февральской дымкой. Часовые на стенах, привыкшие к вялотекущей позиционной войне, кутались в бурнусы и грели руки над жаровнями, не подозревая, что темнота у подножия их твердыни уже не просто тени от камней. Там, в абсолютной тишине, которую нарушал лишь скрип кожаных ремней да приглушенное дыхание, замер отряд христиан...

В первые дни апреля 1328 года в Венсенском замке повисла та тишина, что страшнее любого крика. Уже битый час из покоев королевы Жанны д’Эврё не доносилось ни звука — ни младенческого плача, ни облегчённых возгласов повитух. За дверями, сбившись в тревожную стайку, переминались бароны, епископы и сам регент королевства — тридцатипятилетний мужчина с тяжёлым подбородком и цепким взглядом вояки, Филипп, граф Валуа. Каждый из присутствующих знал: если сейчас родится мальчик, его, Филиппа, политическое будущее рухнет в одночасье...

Он лежал под трупом собственного коня, оглушённый, израненный, и не мог пошевелиться. Доспех — алая туника с чёрным имперским орлом — выдавал его с головой. Всадники Ломбардской лиги уже прорубались к тому месту, где рухнул императорский штандарт. Знаменосец был убит. По рядам германцев прокатился вопль: «Император мёртв!» Через несколько минут поле боя у городка Леньяно опустело — рыцарская армия Священной Римской империи, ещё утром уверенная в победе, в панике отступала к Павии. Был вечер 29 мая 1176 года...

В конце мая 1108 года над кастильским полем стоял густой запах крови и пыли, а в небе кружили тучи стервятников. Победоносная армия альморавидов не брала пленных — тот, кто не мог бежать, умирал на месте. К исходу дня на поле боя остались лишь изуродованные тела и странное сооружение: тщательно сложенная пирамида из трёх тысяч отрубленных голов. На эту жуткую трибуну взобрался муэдзин и начал читать азан, славя Аллаха за дарованную победу. Кровавый курган под Уклесом стал символом одного из самых...