История христианских символов

Представьте себе деревянный брус с воткнутым в него куском железа. Этому артефакту две тысячи лет. Археолог скажет: «Часть римского пахотного орудия». Богослов пожмет плечами: «Символ искупления». Сегодня нам трудно увидеть связь между сельским хозяйством и Голгофой. Но во втором веке нашей эры христианские мыслители, глядя на кривой кусок металла, прикрепленный к рукояти, видели совсем не урожай пшеницы. Они видели тайный чертеж мироздания и разгадку самого страшного и великого события в истории...

В списке слов, которыми богословы IV века именовали таинство крещения, есть термины привычные и даже эстетически приятные: «просвещение», «печать», «одежда нетления», «ключ от Царства». Но одно слово в этом перечне смотрится откровенно чужеродным. Оно звучит как техническая деталь из наставления по ремонту античного экипажа. Греческое слово «ὄχημα» (óхема). Кирилл Иерусалимский, перечисляя имена крещения, пишет: «искупление пленных, возрождение души, светлая одежда, неизгладимая печать, транспортное средство (ὄχημα) к небу, райское наслаждение»...

В 1960 году итальянский археолог Беллармино Багатти, раскапывая иудео-христианский некрополь в окрестностях Иерусалима, вскрыл очередной оссуарий — каменный ящик для костей. На его стенке был процарапан незамысловатый рисунок: кораблик с высокой мачтой, перечёркнутой реей. Точно такой же знак десятилетиями находили в римских катакомбах. Принято было считать: это «ладья Петра», напоминание о том, что первые христиане были галилейскими рыбаками. Всё просто. Слишком просто. Проблема в том, что на оссуариях...

Февральским утром 1939 года в мюнхенской библиотеке теолог Теодор Клаузер наткнулся на фразу, которая заставила его отложить перо. Перечитывая раннехристианский текст «Дидахе» — что-то вроде инструкции для первых общин, датируемой концом I века, — он остановился на седьмой главе: «Что касается крещения, крестите так… в воде живой». Ученый перечитал греческий оригинал: ἐν ὕδατι ζῶντι. Вода живая. Не просто чистая. Не просто проточная. Именно — живая. Слово, которое спустя триста лет после Клаузера, в веке XXI, будет вызывать в памяти скорее рекламу косметики, чем теологическую дискуссию...

Глиняный сосуд, извлечённый из четвёртой пещеры Кумрана в 1952 году, содержал нечто, заставившее исследователей надолго замолчать. Среди привычных апокалиптических текстов, уставов общины и гимнов лежал свиток, в котором члены секты называли себя «вечным насаждением». Ещё более странно — это «насаждение» описывалось как сад, орошаемый «всеми потоками Эдема», а отдельные праведники именовались «деревьями жизни», укоренёнными навечно. Практически теми же словами через несколько десятилетий заговорили последователи другого, только зарождающегося течения...

Представьте себе иудейское надгробие где-то в римских катакомбах II века. На нём нет ни меноры, ни свитка Торы. Вместо этого — пальмовая ветвь и цитрусовый плод. А рядом — венок из листьев. Ещё удивительнее, что точно такие же символы через пару столетий появятся на христианских саркофагах и мозаиках. Пальма в руках мученика. Венец, возлагаемый на голову праведника. Мы привыкли связывать это с греко-римской традицией: венок — награда победителю в состязаниях, пальма — знак триумфа. Но вот незадача...