Две империи

В древних книгах Китая встречаются истории, которые звучат как мифы, но живут как философия. Трактат «Чжуан-цзы» (IV век до н. э.) — как раз из таких: это не скучный учебник, а изощренный инструмент для взлома мозга. В его первой главе «Свободное странствие» (逍遥游) есть притча, которая не объясняет мир напрямую, а предлагает образ — загадочный, огромный, почти невозможный. На севере есть море — море Тьмы. В том море обитает рыба. Её имя — Кунь. Величина её — на несколько тысяч ли... Когда эта рыба превращается в птицу — её имя — Пэн...

В годы войны китайские художники тоже «держали фронт», и их винтовками были кисти. В 1940-х скалы на свитках превращались в укрепления, туман — в гарь, а сосна из символа долголетия стала знаком яростного сопротивления. В 1941 году в оккупированном Пекине художник Цзян Чжаожэнь (蒋兆和, 1904–1986) начал работу над монументальным свитком высотой длиной 27 метров и высотой 2 метра. Опасаясь японской жандармерии, Цзян рисовал фрагментами на отдельных листах бумаги «сюань», изображая более 100 персонажей в натуральную величину...

В китайской живописи есть стиль се-и (写意). Если перевести буквально, получится: «писать идею». Но в китайской традиции за этим стоит нечто большее. Иероглиф «се» (写) — это не просто движение кисти, а процесс «изливания» чувств на бумагу. А «и» (意) — это не сухая идея, а ваш замысел, настроение, внутренний пульс. Но что это значит? Разве можно написать идею так же, как пишут цветок или птицу? Для китайского художника ответ прост — можно, если перестать смотреть только на форму. В русскоязычной среде...

В детстве с Яёи Кусамой «заговорила тыква». С тех пор для нее тыква — это не овощ для супа, а «духовный дом» и символ стабильности в мире, который постоянно рассыпается на точки. С ранних лет Кусама страдает от навязчивых галлюцинаций. Вместо того чтобы просто бояться, начала рисовать горошек, который стал её фирменным стилем, на всём, что было под рукой: стенах, мебели, обнаженных телах. Это чисто восточный подход: не бороться с хаосом, а раствориться в нём. Каждая точка на тыкве — это шаг к «стиранию» собственного «Я» ради слияния с бесконечностью Вселенной...

До XVIII века корейские мастера кисти во многом находились в плену китайских канонов с их идеей имперского величия и философской глубины. Они усердно воспроизводили туманные ландшафты «Южной школы» (南宗画), подражая древним и рисуя горы, которых никогда не видели. В те времена считалось, что написать картину «в манере Ни Цзаня» достойнее, чем запечатлеть вид из собственного окна. Художник Чон Сон (정선, 1676–1759, Кёмджэ) однажды решил — хватит рисовать воображаемый Китай, когда у нас под носом свои Алмазные горы и Инвансан...

Перед нами идеализированная «витрина» жизни цинской знати — «Четвертый лунный месяц» из знаменитого цикла «Двенадцать месяцев» (十二月令圖軸), созданного придворными художниками эпохи Цин в XVIII веке. В это время в Китае правит бал пион — «царь цветов» и символ богатства. На картине они повсюду: пышные кусты высажены вдоль террас и в декоративных садах, подчеркивая статус владельца усадьбы. Это довольно внушительные вертикальные свитки — 175х97 см, где каждый квадратный сантиметр заполнен мельчайшими деталями...

Традиционный сюжет «Ночной дождь» обычно навевает светлую грусть: пустые лодки у берега, серые сумерки и шум воды. Здесь же — это просто распыление воды из пульверизатора, которым кот в кимоно заботливо орошает свой бонсай. Эта гравюра «Ночной дождь» (夜雨) из серии «Восемь видов кошек» (猫八景) — настоящий интернациональный феномен. Дизайн Джонатана Хаффта из Техаса, резьба и печать — токийских мастеров родом из Гонконга, а координировал работу канадец из Англии, обосновавшийся в Японии. И несмотря на...

В собрании Национального дворцового музея в Тайбэе таятся два шёлковых свитка, окутанных тайной — это «Олени в осеннем лесу» (秋林群鹿軸) и «Алые клёны и зовущийся олень» (丹楓呦鹿圖) — вертикальные полотна размером 118 × 64 см выполнены в виртуозной технике гунби-чжунцай (工筆重彩). Их детализация и использование минеральных красок столь совершенны, что способны вызвать восхищение даже у современного художника. В середине XI века правитель династии Ляо — государства кочевых киданей — преподнёс императору Сун...

Есть в китайской мудрости идиома 亡羊补牢 (wáng yáng bǔ láo) — «Потерял овцу — почини загон». Звучит как странное распоряжение от сельсовета. На деле мудрость, обкатанная веками. Жил-был один крестьянин. В его ветхом загоне образовалась дыра размером с овцу, которая там жила. Овца, будучи существом прагматичным, решила, что свобода лучше, чем сомнительные перспективы стать шашлыком, ушла гулять по миру. Хозяин пришёл вечером: овцы нет, есть дыра. Сосед, проходя мимо: — Что смотришь, чини? — Зачем мне теперь забор? — удивился пастух...

Это классика одного из столпов направления укиё-э. Китагава Утамаро (喜多川歌麿, 1753–1806) прославился своими портретами красавиц (美人画, бидзинга). На этой гравюре он бросает своих героинь под проливной ливень. На ногах гэта (下駄, деревянные сандалии) — это внедорожники того времени. Их и придумали, чтобы высокохудожественно парить над грязью, лужами и нечистотами средневекового города, не пачкая дорогой подол кимоно. Китагава передаёт дождь жесткими диагоналями — это классический японский прием: он рисует не воду, а её напор...

Глядя на этот свиток, начинаешь понимать: старые мастера писали пейзажи не ради самих гор и деревьев. Это всегда было про другое — про возможность исчезнуть из мира, не покидая его. Вот так, сидя у себя в студии и попивая чай, придворный художник Цай Цзя (蔡嘉, 1686–1779) воспевает классический «джентльменский набор» поэта-отшельника: сосны, облака, аромат цветов и обязательное уверение о том, как в горах лучше, чем с людьми...

В китайской традиции бытует фраза «Shuō Cáo Cāo, Cáo Cāo dào» (说曹操，曹操到) — звучит словно магическое заклинание по вызову злого духа: произнеси имя — и он немедленно материализуется. Особенно если представить это в полумраке, за чашкой чая, под шелест страниц романа «Троецарствия» (三国演义). Как будто сама история готова ожить. В романе знаменитый полководец Цао Цао (曹操, 155-220) часто изображается как человек, всевидящий и вездесущий, почти демонически проницательный. Он появляется внезапно и в самый неожиданный момент, когда о нём заговорят — будто из воздуха...