Женские романы о любви

Доктор Глухарёв вышел из кабинета начальника госпиталя с чувством, какого не испытывал давно – с того самого дня, когда очнулся после второй операции и узнал, что снова выжил. Тогда его переполняли благодарность и надежда. Теперь – горькая, жгучая обида. Не на врага и не на судьбу – на своего же командира, который только что, не спросив, не посоветовавшись, перечеркнул всё, ради чего он жил. Михаил помнил тот день в мельчайших подробностях. Послеоперационная палата, белый потолок, писк кардиомонитора, и голос Соболева, пробивающийся сквозь ватную пелену наркоза: «Живой, Миша...

Рубцова сидела в своём кабинете и просматривала личные дела сотрудников. Это было занятие, которое она откладывала с первого дня прибытия в госпиталь: всё время находились дела поважнее – то операционная, то сортировочная, то конфликт с Бушмариным из-за его дурацких усов, то решение насущных хозяйственных вопросов, которые, казалось, не могут закончиться в принципе. Но теперь, когда она сумела войти в относительно спокойный рабочий ритм, Таисия Петровна наконец добралась до кадровой документации, которая её очень интересовала: хороший руководитель обязан знать, с кем работает...

Михайло Львов приехал на другой день, когда уже стемнело, и в доме Захаровых зажгли свечи. Иван услышал стук копыт, выглянул в окно, узнал седока и вышел навстречу. – Здравствуй, Михайло, – сказал он, пожимая ему руку. – Заходи. Анна здесь, жива и здорова. Львов вошёл в избу, снял шапку, перекрестился на образ. Его дочь стояла у печи, бледная, с тёмными кругами под глазами, в том самом тёмном платье, которое дала ей Аксинья. Увидев отца, она бросилась к нему, обняла, заплакала – не стесняясь, не вытирая слёз...

– Во-первых, и это, пожалуй, самое главное: каждый из гражданских специалистов имеет полное право досрочно, в виду сложившихся форс-мажорных обстоятельств, прекратить свой контракт и вернуться в Россию. При этом оплата труда будет произведена включая неотработанные дни текущего месяца. Я говорю об этом так уверенно, поскольку Валерия Николаевна меня еще на базе поставила об этом в известность. Тех, кто решит уехать, никто в трусости и в нежелании работать обвинять не станет. На этот счет есть принципиальная...

– Значит, так, молодёжь, слушаем меня предельно внимательно! – Лариса Григорьевна, наша неугомонная химичка, как всегда, пребывает в состоянии непрерывного, почти броуновского движения. Её жесты, мимика, перемещения по классу – всё это напоминает сплошную, переливающуюся через край ртуть, причём чаще всего абсолютно хаотичную, лишённую какой-либо видимой логики и вектора. Недаром именно она ведёт у нас химию – предмет, в котором сама стихия беспорядочных реакций и превращений. Правда, надо честно...

Восемнадцать лет – это не срок, а целая эпоха. Детская кроватка, которую они сначала собирали вдвоём по инструкции с непонятными картинками, а спустя некоторое время разобрали и потом долго не знали, куда деть, пока не подарили общим знакомым, у которых родился малыш. Это ремонт на кухне, который растянулся на три года, потому что всегда находилось что-то поважнее. Это совместные отпуска на Черноморском побережье, где они с Андреем всякий раз в первый день так спешили к морю загорать и купаться, что всегда забывали про солнцезащитный крем, и это заканчивалось красной шелушащейся кожей...

Адвокат Факторович ехал к Бурану с тяжёлым сердцем. Он не был трусом – по крайней мере, сам себя таковым не считал. За тридцать лет практики видел всякое: угрозы, подставы, попытки шантажа. Однажды ему даже подожгли машину – правда, по ошибке, перепутав с другим адвокатом, который вёл дело конкурентов. Но то, что Артём Аркадьевич испытывал сейчас, было не просто страхом. Им владело чувство полного, абсолютного бессилия человека, привыкшего решать проблемы и вдруг обнаружившего, что есть такие, которые ему не по зубам...

«Урал» тарахтел по разбитой дороге, переваливаясь с ухаба на ухаб, и каждый толчок отдавался в позвоночнике Бушмарина тупой, ноющей болью. Он сидел в кабине рядом с водителем – немолодым прапорщиком с обветренным лицом и вечной сигаретой в углу рта. В кабине пахло соляркой, табаком и сырой одеждой. Дождь, начавшийся ещё утром, молотил по крыше, стекал мутными ручьями по лобовому стеклу, и «дворники» едва справлялись с потоком. Прапорщик, не отрывая взгляда от дороги, вполголоса материл погоду, но Бушмарин его почти не слышал...

– Тогда, – сказал Лев Константинович, и губы его скривились в холодной усмешке, – покажу вам, что станет с теми, кто осмелится помогать беглянке. Смотрите и запоминайте. Чтоб другим неповадно было. Он коротко кивнул Терентию Степанычу, который стоял у крыльца, тоже без шапки, с перевязанной ещё головой, но уже подобравшийся и готовый исполнить любой приказ. Управляющий махнул рукой, и двое дюжих мужиков, специально привезённых из Покровского, чтоб жалости не проявляли к тем, кого истязать придётся, вывели из толпы вперёд конюха Гришку...

После той унизительной истории с так называемыми феромонами я с Васькой, гадёнышем эдаким, не разговаривал ровно неделю – ни единым словом не обмолвился, хоть мы и сидели за одной партой. Он, прекрасно понимая всю глубину своей вины и то, насколько капитально проштрафился передо мной, по-всякому пытался заслужить моё прощение, демонстрируя чудеса щедрости и изобретательности. То горячие пирожки с картошкой из школьной столовой принесёт и молча, без единого комментария, положит на мою сторону парты...

Из всех «трёхсотых», которых вывезли из города, получивших тяжёлые и средние повреждения было четверо. Им требовалось постоянное наблюдение медицинского персонала. Остальные получили лёгкие ранения: осколочные или пулевые, касательные или даже сквозные, но без поражения крупных сосудов либо внутренних органов. В основном, насколько успел убедиться Креспо, пострадали конечности, поскольку голова и туловище находились под защитой шлема и бронежилета соответственно. Все эти подробности выяснились, когда всех раненых перенесли в здание школы и провели тщательную сортировку...

Дверь за Ларисой захлопнулась с глухим стуком, от которого в кабинете на секунду установилась мертвая, звонкая тишина. Рощин стоял у окна, глядя, как девушка бежит через сад – не к дому, а прочь от него, к калитке, за которой начинался пожарный проезд, – тот самый, через который некоторое время назад Аркадий Михайлович привёл её, насмерть перепуганную, обратно после того, как устроил разборку в коттедже неподалёку. Горничная бежала, не оглядываясь, и даже на таком расстоянии он видел, как вздрагивают ее плечи...