Женские романы о любви

Воронцов уехал, и в доме сразу стало тихо. Но это была не та тишина, какая бывает, когда всё спокойно и можно выдохнуть, а та, какая наступает перед бурей, когда воздух застывает и каждый звук кажется слишком громким, каждое движение – слишком резким. Вера стояла у окна, смотрела, как удаляющиеся огни УАЗика дрожат в снежной пелене, становятся меньше, тусклее и наконец исчезают за поворотом, у леса. За деревней выла метель. Не тихая и ленивая поземка, – частая гостья Заречья в последние дни, а настоящая,...

Вера согрела чайник, разлила по кружкам ароматный напиток, уселась за стол и вопросительно посмотрела на Катю. – Рассказывай, зачем вернулась? Что-то случилось? У Воронцова сломалась машина, вы не доехали? Катя помолчала, держа кружку обеими руками, чтобы согреть пальцы. Потом тяжело вздохнула. – Вера Николаевна, я хочу вам кое в чём признаться. Понимаю, что прозвучит для вас неприятно, но, в общем, – она пожевала губы, собираясь с мыслями. – На самом деле я никогда не внучка Павла Павловича. Хозяйка гостевого дома широко раскрыла глаза и немного попятилась...

Артем полулежал на кровати и листал ленту новостей на планшете. Напротив, поджав под себя ногу, за письменным столом расположился Денис – его сосед по комнате в общежитии, а ещё друг и неизменный оппонент во всех вопросах, от смысла жизни до того, чья очередь идти за продуктами. – А ты слышал, что вчера в универе было? – произнес Артем, отхлебывая горячий кофе из кружки, которую вечно забывал мыть. – В каком? – машинально спросил Денис. – В нашем, РГУ имени Косыгина. – Как-то пропустил. И что же...

Женщины фулани уже проснулись. Мбайе осторожно трогала повязку на лице – пальцы касались края лейкопластыря, словно проверяя, всё ли на месте. Фатумата лежала на спине, глядя на врачей немигающим взглядом, и, казалось, давно уже не спала, просто лежала тихо, слушая незнакомую речь. Через несколько минут после того, как ушли Осин и Дубцова, им на смену пришли Харитонов и Дементьева. – Даша, давай женщин перевяжем, пока парни спят, – предложил Креспо. – В твоем присутствии им спокойнее будет. Аккуратно сняли повязку у Мбайе...

– Простите, ради Бога, – сказал Холмогоров голосом низким, бархатистым, с едва уловимой московской картавостью. – Самолет из Гайаны задержали. Таможня, понимаете, со своим уставом. Вы уж не обессудьте, – он сказал это так просто, так по-человечески, что Блюменталь растерялся, потому как ожидал чего угодно – холодного начальственного тона, требований, претензий, может быть, даже скандала. А тут – извинения. Дальше – больше. В головах Семидесятникова и Блюменталя рухнул гениальный план, который они лелеяли все эти дни: споить гостя до проверки...

Латексная перчатка, наполненная невесомым, но унизительным хлестким ударом, опустилась на лицо Романцова, словно мокрая тряпка, которой в бане охаживают разомлевшего любителя попариться. Но здесь не было ни жара, ни расслабленного удовольствия. Был запах типичной столовой, который намертво въедается в стены любого заведения общепита, от уличных забегаловок до (правда, намного реже, но тоже случается) шикарных ресторанов. Первые секунды мир для полковника сузился до одной единственной точки – пульсирующей, красной, бьющейся где-то в висках набатным колоколом...

Утро началось с того, что у доктора Званцевой свело ногу. Резкая, тянущая судорога, всегда приходящая не вовремя, вырвала ее из цепкого сна, заставив резко сесть на кровати. Она зашипела сквозь зубы, согнулась, с трудом дотягиваясь до онемевшей икры, и принялась растирать ее сухой, горячей ладонью. Живот, огромный и нелепый в этом стремительном движении, тяжело колыхнулся, мешая дышать. – Маша? – голос Данилы был хриплым со сна, но в нем тут же прорезалась тревожная нотка, знакомая ей до боли. За эти недели он научился просыпаться от любого ее шевеления...

Разбудил ее плач. Вера вскочила, не понимая, где находится и который час. За окном серело – раннее утро. На печи сидел мальчик и ревел в голос. – Мама! Где мама? Вера подошла, присела рядом. Пацаненок смотрел на нее испуганными глазами, вытирая слезы кулаком. – Мама уехала, – мягко сказала Вера. – По делам. Скоро вернется. – Когда? – Скоро. А пока я с тобой побуду. Меня Вера зовут. А тебя? Мальчик шмыгнул носом. – Миша. – Очень приятно, Миша. Ты есть хочешь? Он кивнул, все еще всхлипывая. Вера оглядела кухню...

Вера бежала за Михалычем, проваливаясь в снег и молясь, чтобы фонарь не погас. Лес встретил их черной стеной. Тропинка, протоптанная за день, уже начала заметаться – ветер усилился, поземка стелилась по земле, заметая следы. Михалыч шел быстро, уверенно, будто видел в темноте. – Куда мы? – крикнула Вера, задыхаясь. – К Строгановке. Там следы. – Откуда знаете? – Видел. Я за дровами пошел, смотрю – следы от ее дома в лес. Свежие. Пошел по ним – а там кровь. Вера похолодела. Баба Маша – единственная, кто знал всю историю...

Чтобы получить наиболее достоверную информацию, Хадиджа не стала пользоваться телефоном, а отправилась лично. Она вернулась за полчаса до ужина и рассказала следующее: названия поселения, по сути, нет. Кочевые народы называют его просто «Дом» или «Наши дома». У них всё подчинено природе: когда идут дожди, и растительность радует, насыщая пастбищный скот, жители остаются. Как только корм заканчивается, и трава сгорает на солнце, уходят, чтобы найти новое место. – Лишь двое мужчин из народа фулани,...

Видя, что старые кадры не годятся для управления новой техникой, Блюменталь предложил план, который на первый взгляд казался разумным: бросить на амбразуру молодежь. Пусть постарается. У них мозги гибкие, они за компом с пеленок, освоят, никуда не денутся. Выбрали двоих. Им было чуть за двадцать, недавно закончили политех в областном центре и попали на завод по распределению – система еще кое-как работала, хотя давно уже трещала по швам. Просто у тамошнего вуза с этим предприятием сохранились связи на уровне человеческого общения...

Воздух в цехе № 14 имел вес. Эту особенность замечали все новички, попадавшие сюда впервые: он не просто заполнял легкие, а ещё оседал на слизистой густым, маслянистым налетом, в котором смешивались запахи железной пыли, старого машинного масла, окалины и того особенного, въедливого амбре, которое появляется только там, где десятилетиями плавили металл. Этот запах пропитывал одежду, волосы, кожу, он становился частью человека, как родимое пятно или отпечаток пальца. Его невозможно было вывести ни самым жестким мылом, ни дорогим шампунем, купленным в областном центре...