Женские романы о любви

История о том, что Канатбека вместе с мальчишками едва эвакуированные топором не порубили, быстро облетела окрестности; разнеслась, как степной пожар, от одной мазанки к другой, от колодца к колодцу, где по вечерам собирались женщины с ведрами. Сам главарь мелкой шайки об этом старался молчать, зажимая в кулаке дрожь от того момента, когда холод стального лезвия рассек воздух у самого его живота. Но, видимо, кто-то из его мелких прихлебателей, от испуга или от детской потребности поделиться страшной тайной, проболтался матери или старшему брату...

– А, так ты еще и говорить умеешь! – взревел он, и в его голосе зазвенела дикая, торжествующая злоба. Он занес палку, уже не для устрашения, а по-настоящему, со всей дури, нацелив удар в плечо или в согнутую спину этого наглого пришельца. Воздух свистнул, рассекаемый грубым суком. Но удар так и не опустился, застыв в самой высшей точке замаха. Руку Канатбека сзади, у самого запястья, обхватили цепкие, жилистые, как корни старого дерева, пальцы. Хватка была железной и неожиданной. Это старик Колдош, возчик...

Пионерский лагерь на окраине Горной Маевки с самого своего появления в ноябре 1943 года стал болезненной занозой в босой пяткой у местной детворы. С одной стороны, он манил как запретный, огороженный мир, полный чужаков-пришельцев, чей вид и судьба будили жутковатое любопытство. Мальчишки, скинув портфели после уроков, часами могли лежать в пыли у щелей высокого дощатого забора, подсматривая за тихими, медлительными тенями в серой одинаковой одежде. Это было похоже на наблюдение за призраками или пришельцами с другой планеты – страшно, но оторваться невозможно...

Дети, вывезенные из Ленинграда по ледяной артерии «Дороги жизни», прибывали в глубоком трансе истощения, и местным жителям Горной Маевки казались страшными, почти потусторонними видениями. Они не людей напоминали, а скорее живых мертвецов: вроде бы ходят, говорят (пусть и заторможенно, глухими, прерывистыми голосами), но от их бледных, землисто-серых, словно восковых лиц веяло могильным холодом и неживой отрешённостью. Потому и смотрели на них сельчане со смесью жалости и суеверного страха, а своим...

Изабелла не ожидала, что взрыв, пусть даже и бутафорский, окажется такой сокрушительной силы. Оглушительный грохот, от которого сжалось сердце, и горячая волна раскалённого воздуха, пахнущая гарью и порохом, с такой неожиданной мощью толкнула её в спину, что она, потеряв равновесие, оторвалась от земли и отлетела на несколько метров, как тряпичная кукла. Весь мир превратился в хаотичный кадр, мелькание жёлто-серой степи и ослепительно синего неба. Она тяжело ударилась о сухую, потрескавшуюся от зноя...

БДТ в 1979 году был не просто театром. Это был замкнутый космос со своими законами тяготения, чёрными дырами и причудливыми, почти мистическими орбитами, по которым двигались человеческие судьбы. Гравитацию создавали великие мастера, чьи имена были высечены на фасаде ещё при жизни, чьё присутствие в здании ощущалось физически – как тихий гул, как изменение атмосферного давления. Их авторитет был древним, в том числе дореволюционным, основанным не на должностях, а на жертве и даре. Чёрными дырами,...

Изабелла попыталась было противиться, но её, словно маленькую хрупкую щепочку, понесло общим течением. Лишь добежав до Невского проспекта, она вдруг замерла посреди этого безумного потока, словно наткнувшись на невидимую стену. Широкий, величественный проспект, всегда такой знакомый и безопасный, сейчас казался долиной, ведущей прямо в ад. На юге всё небо было залито багрово-чёрным заревом, оно пульсировало, как живое. Солнце, садившееся где-то с другой стороны, уже не могло соперничать с этим рукотворным, дьявольским светом, его розовые лучи бессильно гасли в ядовитой мгле...

Восьмое сентября 1941 года началось для Изабеллы Копельсон с тревожного оживления в доме. Воздух в их квартире на Петроградской стороне, казалось, не просто вибрировал от какого-то неслышного, низкого гула, а был наполнен им от пола до самого потолка, как вода в стакане, по которому водят по краю мокрым пальцем. Этот звук жил в стенах, доносился со двора, просачивался сквозь щели в рамах – ровный, настойчивый, похожий на отдалённый гром или на движение гигантских машин где-то глубоко под землёй...

Декабрь 1972 года в Ленинграде выдался очень холодным. Мороз, скрипучий и безжалостный, под минус двадцать семь, выбелил небо до состояния молочного стекла. Невский проспект, этот некогда парадный фасад Российской империи, был основательно засыпан снегом, в котором вперемешку с солью угадывались собачьи следы и приплюснутые окурки «Беломора», словно бурые запятые в белом безмолвии. А в некогда большой, шумной, пропахшей щами, сигаретным дымом и «Тройным одеколоном» коммунальной квартире на Фонтанке,...

Изабелла отправила этот пакет обратно в Москву, на адрес института, с трепетом, словно послание в космос. Теперь оставалось только ждать. Но ожидание это было уже иным – деятельным, наполненным скрытой энергией. Они с Атрашкевичем потихоньку стали встречаться с самыми проверенными, самыми близкими актёрами из будущего состава. В пустом зале, поздно вечером, под предлогом читки советской классики в поисках нового материала, они по кусочкам, шёпотом, собирали каркас будущего спектакля. Это было похоже на заговор...

А в это время в Москве, в старом здании на Старой площади, Кудрин выходил из кабинета заведующего отделом культуры ЦК КПСС. Разговор был долгим и серьёзным. Алексею Евграфовичу предложили работу. Среди должностных обязанностей он заметил курирование театральной жизни страны. Молодому партаппаратчику это не слишком понравилось: в ленинградском обкоме он заведовал сектором организационно-партийной работы, и это было намного шире и серьёзнее. Но, с другой стороны, Кудрин прекрасно понимал: второго...

Поезд «Красная стрела» отходил от платформы Московского вокзала ровно в двадцать три пятьдесят пять, как это было заведено многие годы. Под колёсами мягко постукивали стыки рельсов, мелькали огни предместий, город растворялся в ночной темноте. Изабелла Копельсон сидела у окна в купе второго класса, глядя на своё отражение в стекле. В свои тридцать лет она уже имела имя в ленинградском БДТ и советском кинематографе, но сейчас чувствовала себя не актрисой, а школьницей, сбежавшей с уроков. В сумке...