Женские романы о любви

Кабинет главного режиссера был обставлен с той тяжеловесной роскошью, которая полагалась по статусу: массивный стол, кожаные кресла, книжные шкафы с театроведческими трудами и обязательный портрет Леонида Ильича на стене, смотрящего куда-то в угол, где стоял «дипломат» с режиссерским экземпляром новой пьесы. Этот документ пока никто не видел, кроме драматурга и самого Валериана Дермидонтовича. У него, как водится, было право «первой ночи», и ею он собирался насладиться так же, как Ромео. Главный режиссер устало опустился в кресло и жестом пригласил актеров расположиться напротив...

Осенний Ленинград, стоило выйти на улицу, встречал горожан и гостей города сыростью и мелкой моросью, которая не была дождем, но за несколько минут пропитывала пальто до нитки, проникая ещё глубже. Настолько, что любой, кто проводил без крыши над головой около часа, рисковал оказаться влажным до исподнего. Из низких туч, несущихся с Финского залива, на город сыпалась водяная пыль, смешанная с первым, пока не слишком очевидным снегом. Ровно в одиннадцать часов утра, когда на Сенной рынок только-только...

Атрашкевич ждал. В трубке щелкало, потрескивало. Затем он заговорил. И тут случилось то, что заставило присутствующих забыть о Муромцеве на минуту. Всё дело в том, что Валерьян Дермидонтович начал произносить английские слова. Но это еще бы ничего. Самое поразительное было в том, что в устах главного режиссера звучал не тот иностранный язык, которым владеют счастливые обладатели аттестата о полном среднем образовании. И даже не те, у кого имелся диплом об образовании высшем. Присутствующие поразились...

Молодой и подающий всевозможные надежды актер Володя Муромцев любил Лондон той особой, щемящей любовью, какой провинциал любит столицу вражеского государства, зная, что никогда не будет здесь своим, но каждый раз надеясь на чудо. Для него, начинающего артиста прославленного Большого драматического театра имени Горького, привыкшего к гранитной мощи Невского проспекта и щемящей дух перспективе прямых, как струна, ленинградских линий, этот город казался не просто столицей иной державы – он был живым,...

Дездемона не лежала бездыханным трупом. Она, приподнявшись на локте с непринуждённостью дамы, которую подняли с послеполуденного отдыха раньше времени, полусидела на подушках, поджав под себя ноги в белых чулках. В зубах у неё была зажата папироса «Казбек» – марка, выбранная, по всей видимости, из уважения к местной топонимике, – и к ней с почтением тянулся помощник режиссёра с огоньком: склонённый, преданный, похожий на живописного слугу со старинного полотна. Изабелла Арнольдовна прикурила, затянулась, выпустила тонкую, безупречно ровную струйку дыма – и только тогда подняла глаза на Отелло...

В конце шестидесятых ленинградский Большой драматический театр отправился покорять Кавказ. Это не было ссылкой или триумфом – так, обычные гастроли, каких по стране прокатывалось множество, точно колесо по булыжной мостовой: шумно, тряско и с непременным ощущением, что всё это уже происходило раньше. Спектакли собрали разные: классику и советскую драматургию, а вместе с ними везли нереализованные амбиции, капризы и ту неистребимую веру в особое предназначение, которая отличает настоящего артиста от просто хорошего человека...

Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая ехала в трамвае. В этом не было ровным счетом ничего примечательного. Народная артистка СССР, лауреат Сталинской премии, кавалер ордена Ленина просто стояла на задней площадке, держась за поручень затянутой в замшу рукой. Варежки она потеряла еще в прошлую зиму в гримерке БДТ, а новые купить все не доходили руки – то «Гамлет», то «Три сестры», то бесконечные худсоветы, на которых решалась судьба советского театра. Суматоха происходила такая насыщенная, что не было времени даже заскочить в магазин и купить себе новые то ли перчатки, то ли варежки...

Когда они уже выходили за тяжелые, скрипучие, покрашенные в выцветший зеленый цвет ворота, Канатбек не выдержал. Его словно что-то дернуло изнутри. Он резко остановился, заставив дядю обернуться с нетерпеливым и вопросительным хмурым взглядом. Но мальчишка не смотрел на Сагына. Его глаза, воспаленные от сдерживаемых слез и злости, были прикованы к удаляющейся по дорожке к корпусу тоненькой, почти невесомой фигурке в ситцевом платьице, с короткими, под мальчишку обстриженными и потому торчащими в разные стороны волосами...

Голос Павла Семеновича, тихий, но абсолютно четкий в наступившей звенящей тишине, несся над рядами детей. В его словах не было ни гнева, ни пафоса – лишь усталая, каменная убежденность. Он стоял на ящике, сутулясь, и его тонкая фигура в поношенной гимнастерке казалась хрупкой, но внутренний стержень, чувствовалось, был из стали. – Среди некоторых местных жителей, к нашему общему стыду, возникли неправильные, вредные разговоры. Будто бы вы, перенесшие нечеловеческие страдания, отбираете у них хлеб...

История о том, что Канатбека вместе с мальчишками едва эвакуированные топором не порубили, быстро облетела окрестности; разнеслась, как степной пожар, от одной мазанки к другой, от колодца к колодцу, где по вечерам собирались женщины с ведрами. Сам главарь мелкой шайки об этом старался молчать, зажимая в кулаке дрожь от того момента, когда холод стального лезвия рассек воздух у самого его живота. Но, видимо, кто-то из его мелких прихлебателей, от испуга или от детской потребности поделиться страшной тайной, проболтался матери или старшему брату...

– А, так ты еще и говорить умеешь! – взревел он, и в его голосе зазвенела дикая, торжествующая злоба. Он занес палку, уже не для устрашения, а по-настоящему, со всей дури, нацелив удар в плечо или в согнутую спину этого наглого пришельца. Воздух свистнул, рассекаемый грубым суком. Но удар так и не опустился, застыв в самой высшей точке замаха. Руку Канатбека сзади, у самого запястья, обхватили цепкие, жилистые, как корни старого дерева, пальцы. Хватка была железной и неожиданной. Это старик Колдош, возчик...

Пионерский лагерь на окраине Горной Маевки с самого своего появления в ноябре 1943 года стал болезненной занозой в босой пяткой у местной детворы. С одной стороны, он манил как запретный, огороженный мир, полный чужаков-пришельцев, чей вид и судьба будили жутковатое любопытство. Мальчишки, скинув портфели после уроков, часами могли лежать в пыли у щелей высокого дощатого забора, подсматривая за тихими, медлительными тенями в серой одинаковой одежде. Это было похоже на наблюдение за призраками или пришельцами с другой планеты – страшно, но оторваться невозможно...