Женские романы о любви

Утро на вилле Рашидова началось с того, что Изабелла Арнольдовна проснулась от птичьего гомона. Никакого будильника не требовалось – южные соловьи, которых Хурсанд Гафуровна хвалила накануне, орали так, будто от этого зависела их реинкарнация. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался яркий, уже по-летнему жаркий свет. Актриса села на кровати, провела рукой по лицу. Сон не принес облегчения – снились какие-то обрывки блокадных лет, карточки, очереди за хлебом, а потом вдруг – бассейн с прозрачной...

Ужин начался ровно в восемь. Большой зал, куда их пригласили, оказался тем местом, где понятие «советский аскетизм» испарялось окончательно и бесповоротно, словно спирт с ватки в процедурном кабинете. Стол был накрыт на шесть персон: Рашидовы, Изабелла Арнольдовна, Колесников и еще двое – какой-то крупный чиновник по фамилии Махмудов и его супруга, женщина пожилая, молчаливая, с добрыми, но пустыми глазами. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от яств. Изабелла Арнольдовна, блокадница,...

Черная «Чайка» – грузная, основательная, с массивной ребристой решеткой радиатора, сверкающая никелем на бамперах и дверных ручках, – несла их по пыльным дорогам с чувством собственного достоинства. Внутри пахло дорогой кожей и тем особенным, неуловимым ароматом, который Изабелла Арнольдовна про себя называла «начальственным»: смесь дорогого одеколона «Шипр», табачного дыма и чуть-чуть – бензина высшей очистки. Шофер вел машину плавно, почти невесомо, будто боялся рассыпать на заднем сиденье драгоценный груз...

Ил-76 заходил на посадку тяжело, неохотно, как старый битюг, которого ведут на водопой, а он чует впереди мытарство. Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая сидела у иллюминатора, поджав под себя ноги, и смотрела вниз. Земля приближалась плавно, – пилоты явно знали свою работу и действовали плавно, осторожно, чтобы у пассажиров и груза все было в рамках допустимых вибраций. Термез открывался перед Народной артисткой, как открытка. Прямоугольники кварталов, ниточки дорог, пятна какой-то растительности – жалкой, серо-зеленой, прибитой пылью...

Тем временем Народный артист РСФСР Колесников возвращался домой пешком через весь центр. Дождь ему был нипочём. Он любил эту промозглую ленинградскую погоду, обожал Невский проспект в сумерках, когда зажигаются фонари и отсветы витрин падают на мокрый гранит. Он думал о своем решении. О том, почему поднял руку. Конечно, сказал про пенсию и про мир посмотреть. Отчасти это было правдой. Но имелась и другая, – та, которую он не озвучивал даже себе до конца. В Великую отечественную войну Дмитрий Валентинович на фронтах не сражался...

Кабинет главного режиссера был обставлен с той тяжеловесной роскошью, которая полагалась по статусу: массивный стол, кожаные кресла, книжные шкафы с театроведческими трудами и обязательный портрет Леонида Ильича на стене, смотрящего куда-то в угол, где стоял «дипломат» с режиссерским экземпляром новой пьесы. Этот документ пока никто не видел, кроме драматурга и самого Валериана Дермидонтовича. У него, как водится, было право «первой ночи», и ею он собирался насладиться так же, как Ромео. Главный режиссер устало опустился в кресло и жестом пригласил актеров расположиться напротив...

Осенний Ленинград, стоило выйти на улицу, встречал горожан и гостей города сыростью и мелкой моросью, которая не была дождем, но за несколько минут пропитывала пальто до нитки, проникая ещё глубже. Настолько, что любой, кто проводил без крыши над головой около часа, рисковал оказаться влажным до исподнего. Из низких туч, несущихся с Финского залива, на город сыпалась водяная пыль, смешанная с первым, пока не слишком очевидным снегом. Ровно в одиннадцать часов утра, когда на Сенной рынок только-только...

Атрашкевич ждал. В трубке щелкало, потрескивало. Затем он заговорил. И тут случилось то, что заставило присутствующих забыть о Муромцеве на минуту. Всё дело в том, что Валерьян Дермидонтович начал произносить английские слова. Но это еще бы ничего. Самое поразительное было в том, что в устах главного режиссера звучал не тот иностранный язык, которым владеют счастливые обладатели аттестата о полном среднем образовании. И даже не те, у кого имелся диплом об образовании высшем. Присутствующие поразились...

Молодой и подающий всевозможные надежды актер Володя Муромцев любил Лондон той особой, щемящей любовью, какой провинциал любит столицу вражеского государства, зная, что никогда не будет здесь своим, но каждый раз надеясь на чудо. Для него, начинающего артиста прославленного Большого драматического театра имени Горького, привыкшего к гранитной мощи Невского проспекта и щемящей дух перспективе прямых, как струна, ленинградских линий, этот город казался не просто столицей иной державы – он был живым,...

Дездемона не лежала бездыханным трупом. Она, приподнявшись на локте с непринуждённостью дамы, которую подняли с послеполуденного отдыха раньше времени, полусидела на подушках, поджав под себя ноги в белых чулках. В зубах у неё была зажата папироса «Казбек» – марка, выбранная, по всей видимости, из уважения к местной топонимике, – и к ней с почтением тянулся помощник режиссёра с огоньком: склонённый, преданный, похожий на живописного слугу со старинного полотна. Изабелла Арнольдовна прикурила, затянулась, выпустила тонкую, безупречно ровную струйку дыма – и только тогда подняла глаза на Отелло...

В конце шестидесятых ленинградский Большой драматический театр отправился покорять Кавказ. Это не было ссылкой или триумфом – так, обычные гастроли, каких по стране прокатывалось множество, точно колесо по булыжной мостовой: шумно, тряско и с непременным ощущением, что всё это уже происходило раньше. Спектакли собрали разные: классику и советскую драматургию, а вместе с ними везли нереализованные амбиции, капризы и ту неистребимую веру в особое предназначение, которая отличает настоящего артиста от просто хорошего человека...

Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая ехала в трамвае. В этом не было ровным счетом ничего примечательного. Народная артистка СССР, лауреат Сталинской премии, кавалер ордена Ленина просто стояла на задней площадке, держась за поручень затянутой в замшу рукой. Варежки она потеряла еще в прошлую зиму в гримерке БДТ, а новые купить все не доходили руки – то «Гамлет», то «Три сестры», то бесконечные худсоветы, на которых решалась судьба советского театра. Суматоха происходила такая насыщенная, что не было времени даже заскочить в магазин и купить себе новые то ли перчатки, то ли варежки...