Женские романы о любви

Изабелла Арнольдовна села на кровать, положила руки на колени. Посидела так некоторое время и поняла, что хочет пить. Вода в графине оказалась тёплой с запахом хлорки. Народная артистка СССР налила полный стакан и медленно выпила его до дна, подумав о том, что лучше бы на месте H2O обнаружился спирт. Настоящий медицинский ректификат, который она однажды попробовала в начале пятидесятых. Да, всё верно, это было 5 марта – в день смерти Сталина. Кто-то предложил, а Изабелла не отказалась, потому что горе было всеобъемлющим, хотелось его то ли закопать, то ли залить чем-то ядреным...

Кабул оказался не таким, каким Изабелла Арнольдовна его себе представляла. Она думала, что увидит восточную сказку: высокие минареты, покрытые изразцовыми плитками с причудливой росписью; шумные многолюдные разноязычные базары, на которых можно купить всё, что угодно, начиная от иголок и заканчивая автомобилем; огромное разнообразие ковров ручной работы, начиная от самых маленьких, предназначенных для совершения намаза, и заканчивая огромными, которыми можно покрыть комнату в сотню квадратных метров...

– Вот, можете посмотреть сами, – сказал Сырковой. Народные артисты одновременно глянули в сторону, куда он указал рукой. Там два афганских солдата в мятой, расстёгнутой до животов форме сидели на мешках с песком, автоматы были прислонены рядом. Один воитель курил, второй дремал, положив голову на сложенные на коленях руки. Они даже не смотрели в сторону проезжающих машин. Им было абсолютно наплевать на то, кто перемещается мимо. – Видите? – спросил заместитель командующего. – Это не блокпост, а самый натуральный проходной двор...

Самолет прошел сквозь слой облаков, и внизу открылась земля. Изабелла Арнольдовна прильнула к иллюминатору. Афганистан, каким она его увидела, не был похож ни на что, видимое прежде. Горы. Бесконечные, лысые, коричневые, сложенные слоями, как пирог, который забыли вынуть из печи. На них ни деревца, ни кустика. Только камень, пыль и редкие пятна какой-то колючей растительности. Долины – узкие, зеленые, с арыками и крошечными домиками из серой глины, слепленными так, будто поиграл ребёнок. Ни одного асфальтированного шоссе – только грунтовки, вьющиеся по склонам, как брошенные веревки...

Утро на вилле Рашидова началось с того, что Изабелла Арнольдовна проснулась от птичьего гомона. Никакого будильника не требовалось – южные соловьи, которых Хурсанд Гафуровна хвалила накануне, орали так, будто от этого зависела их реинкарнация. Сквозь неплотно задернутые шторы пробивался яркий, уже по-летнему жаркий свет. Актриса села на кровати, провела рукой по лицу. Сон не принес облегчения – снились какие-то обрывки блокадных лет, карточки, очереди за хлебом, а потом вдруг – бассейн с прозрачной...

Ужин начался ровно в восемь. Большой зал, куда их пригласили, оказался тем местом, где понятие «советский аскетизм» испарялось окончательно и бесповоротно, словно спирт с ватки в процедурном кабинете. Стол был накрыт на шесть персон: Рашидовы, Изабелла Арнольдовна, Колесников и еще двое – какой-то крупный чиновник по фамилии Махмудов и его супруга, женщина пожилая, молчаливая, с добрыми, но пустыми глазами. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, ломился от яств. Изабелла Арнольдовна, блокадница,...

Черная «Чайка» – грузная, основательная, с массивной ребристой решеткой радиатора, сверкающая никелем на бамперах и дверных ручках, – несла их по пыльным дорогам с чувством собственного достоинства. Внутри пахло дорогой кожей и тем особенным, неуловимым ароматом, который Изабелла Арнольдовна про себя называла «начальственным»: смесь дорогого одеколона «Шипр», табачного дыма и чуть-чуть – бензина высшей очистки. Шофер вел машину плавно, почти невесомо, будто боялся рассыпать на заднем сиденье драгоценный груз...

Ил-76 заходил на посадку тяжело, неохотно, как старый битюг, которого ведут на водопой, а он чует впереди мытарство. Изабелла Арнольдовна Копельсон-Дворжецкая сидела у иллюминатора, поджав под себя ноги, и смотрела вниз. Земля приближалась плавно, – пилоты явно знали свою работу и действовали плавно, осторожно, чтобы у пассажиров и груза все было в рамках допустимых вибраций. Термез открывался перед Народной артисткой, как открытка. Прямоугольники кварталов, ниточки дорог, пятна какой-то растительности – жалкой, серо-зеленой, прибитой пылью...

Тем временем Народный артист РСФСР Колесников возвращался домой пешком через весь центр. Дождь ему был нипочём. Он любил эту промозглую ленинградскую погоду, обожал Невский проспект в сумерках, когда зажигаются фонари и отсветы витрин падают на мокрый гранит. Он думал о своем решении. О том, почему поднял руку. Конечно, сказал про пенсию и про мир посмотреть. Отчасти это было правдой. Но имелась и другая, – та, которую он не озвучивал даже себе до конца. В Великую отечественную войну Дмитрий Валентинович на фронтах не сражался...

Кабинет главного режиссера был обставлен с той тяжеловесной роскошью, которая полагалась по статусу: массивный стол, кожаные кресла, книжные шкафы с театроведческими трудами и обязательный портрет Леонида Ильича на стене, смотрящего куда-то в угол, где стоял «дипломат» с режиссерским экземпляром новой пьесы. Этот документ пока никто не видел, кроме драматурга и самого Валериана Дермидонтовича. У него, как водится, было право «первой ночи», и ею он собирался насладиться так же, как Ромео. Главный режиссер устало опустился в кресло и жестом пригласил актеров расположиться напротив...

Осенний Ленинград, стоило выйти на улицу, встречал горожан и гостей города сыростью и мелкой моросью, которая не была дождем, но за несколько минут пропитывала пальто до нитки, проникая ещё глубже. Настолько, что любой, кто проводил без крыши над головой около часа, рисковал оказаться влажным до исподнего. Из низких туч, несущихся с Финского залива, на город сыпалась водяная пыль, смешанная с первым, пока не слишком очевидным снегом. Ровно в одиннадцать часов утра, когда на Сенной рынок только-только...

Атрашкевич ждал. В трубке щелкало, потрескивало. Затем он заговорил. И тут случилось то, что заставило присутствующих забыть о Муромцеве на минуту. Всё дело в том, что Валерьян Дермидонтович начал произносить английские слова. Но это еще бы ничего. Самое поразительное было в том, что в устах главного режиссера звучал не тот иностранный язык, которым владеют счастливые обладатели аттестата о полном среднем образовании. И даже не те, у кого имелся диплом об образовании высшем. Присутствующие поразились...