«История, – сказал Стивен, – это кошмар, от которого я пытаюсь проснуться».
Джеймс Джойс, «Улисс»
Ну что, вы уже нажарили бараньих почек? У меня тут, правда, говяжья печенка, но тоже подойдет для 16 июня. Блумсдей, самый литературный ирландский праздник, который отмечается в годовщину эпохального прошествия по Дублину мистера Леопольда Блума, главного героя романа Джеймса Джойса «Улисс». Дату 16 июня 1904 года писатель выбрал не случайно – именно в этот день состоялось первое свидание писателя с его будущей женой Норой Барнакл.
Не перестаю удивляться, как прочно некоторые даты соединяют и держат хрупкую связь, по сути, витающих в воздухе смыслов и слов, их обозначающих. Для Ирландии Джойс стал примерно тем же, что Пушкин для России и Шекспир для Англии – создателем литературного образа страны, уникальных, присущих только ей архетипов и метаперсонажей. И, конечно, изобретателем наполненного литературным и психологическим смыслом городского пространства – как шекспировский Лондон и пушкинский Петербург, у нас теперь навсегда есть прекрасный джойсовский Дублин.
К слову, к «нашему все», в отличие от обожаемого им Толстого и Чехова, Джойс относился прохладно – русской поэзией, в силу объективных причин, он проникнуться не мог, а, очевидно, плохие переводы пушкинской прозы внушали ему мысль о поверхности и стереотипности российского писателя. «Я всегда считал, что он жил как мальчишка, писал как мальчишка и умер как мальчишка», - говорил Джойс о Пушкине своему другу и биографу Артуру Пауэру.
Однако со временем, получше изучив русский язык, ирландский писатель все-таки отдал Александру Сергеевичу должное, зашифровал почтение к его дару в сложной языковой игре последнего романа «Поминки по Финнегану» и даже упомянув саму фамилию Pushkin. Есть мнение, что этим джойсовским смягчением мы отчасти обязаны Владимиру Набокову, лекцию которого о Пушкине в Париже ирландский писатель посетил в 1937 году. Равно восхищавшийся Пушкиным и Джойсом Набоков окончательно «примирил» двух литературных титанов, плотно сплетя их творческое наследие в собственных произведениях – ну сам, как водится, благодаря этому стал литературным титаном.
Но еще раньше, чем это сделал Набоков, Пушкина и Джойса «примирил» не кто иной, как сам Уильям наш Шекспир – ставший, по сути, подлинным «литературным отцом» для «равно уважаемых авторов». «Улисс» - ведь не только самое монументальное литературное переосмысление «Одиссеи» Гомера, но и самое монументальное переосмысление шекспировского творчества, задавшего роману ту самую культовую психологическую, философскую и языковую глубину.
Не будь «Улисса», у нас не было бы и замечательных современных киноинтерпретаций пьес Шекспира, да и вообще метапереосмысления наследия "эйвонского барда" как такового, так и ходили бы в бархате и плоеных воротниках. Потому что если Пушкин это уже подспудно чувствовал, то Джойс первым это прямо зафиксировал – перенес эпическую шекспировскую драму из королевско-дворянского масштаба и поместил ее внутрь самого обычного дня заурядного, ничем особо не примечательного человека. И горе от потери сына, и поиск духовной связи с отцом, и горечь измены переживаются внутри обычных людей так же сильно и отчаянно, как проживали свои истории Гамлет, Отелло, Макбет и другие. Мы все каждый день и час проживаем свои собственные трагедии шекспировского масштаба, ментально проживая в его бессмертных пьесах.