Говоря о Тюдорах и о елизаветинской эпохе в частности, особенно в блоге про кино и книги, обойти вниманием Уильяма нашего Шекспира невозможно. Поэтому потихоньку начнем, возможно, с перерывами, а дальше – как пойдет. Тема большая, сложная, и начинать, как мне видится, следует с истоков – то есть, с личности самого великого драматурга.
Эта личность настолько интригует потомков, что спустя века и годы она обросла огромным количеством всевозможной мифологии и превратилась в литературный архетип не меньше, чем, собственно, персонажи шекспировских пьес. Джон Коннолли в своей «Кэкстонской библиотеке» явно не дотянул – вместе с несчастным Ричардом III я бы и Шекспира там оживила, настолько его мифологический образ, как мне кажется, далек от реального человека.
Все-то потомки никак не хотят поверить в то, что автор «Ромео и Джульетты», «Макбета» и «Гамлета» был вполне заурядным человеком, но хорошим пиарщиком и маркетологом, умевшим угодить вкусам публики, ответственным семьянином, заботящимся о благе жены и детей. Все-то потомкам хочется заполнить пробелы в исторических свидетельствах о жизни драматурга какими-то небывалыми и романтическими приключениями – такими же, какие Шекспир и описывал в своих пьесах.
Фильм «Влюбленный Шекспир» 1998 года сегодня можно назвать уже каноническим в том, что касается мифологизации и архетипизации образа Шекспира в кино и массовой культуре в целом. Собственно, он и проложил дорожку всем, кто позднее рискнул подвизаться на этом поприще. Даже как будто гиперреалистичный и психологичный «Хамнет» этого искушения не избежал – Полу Мескалу явно с трудом удается метаиронически не подтрунивать над образом, созданным молодым Джозефом Файнсом. И созданном, надо сказать, талантливо – приторного Дадли в вышедшем в том же году фильме «Елизавета» Шекспир Файнса на несколько голов выше, и, в общем-то, по большому счету остается его лучшей «молодой» ролью.
Этот Шекспир – молодой покоритель лондонских театральных подмостков, рок-звезда, харизматичный бунтарь с небрежно расстегнутым воротом и прельстительно поблескивающей серьгой. Какой там Стратфорд, какие жена и дети – он если и вспоминает их, то лишь как приземленную, не слишком приятную обязанность. Его томят зовы муз, терзает творческий кризис, любые эмоции тут же, не сходя с места, претворяются в волнующие стихи. И тут, в разгар этого пароксизма театрального безумия и экстаза, на сцене (и буквально, и в его жизни) появляется она – звезда пленительного счастья, воплощенное обещание и квинтэссенция всех его растрепанных муз.
К химии Файнса и Гвинет Пэлтроу в фильме не придраться, и немудрено – для хороших актеров классической британской школы нет труда сыграть то, что они носят на уровне ДНК. Потому что, разумеется, играют они не историю самого Шекспира, которая в доподлинности историкам так и осталась малоизвестной – а написанные им пьесы. Что, в общем-то, режиссер Джон Мэдден и сценарист фильма Том Стоппард не скрывают, щедро усыпая фильм цитатами и репликами шекспировских персонажей. Это чистый и прекрасный постмодерн, и искать настоящего Шекспира в фильме совсем не нужно – он и не про него, как человека, а про его дар и вдохновение.
Говорят, сам Стоппард называл сценарий к фильму фанфиком, оправдывая свое уж чересчур вольное обращение с историческими реалиями. Настоящий Шекспир в театре «Роза» (конкурирующем с «Занавесом»/ «Глобусом») никогда не играл, и не сотрудничал с ними как автор, кроме самого начала, когда они поставили две его ранние пьесы. Королеве Елизавете I и в голову бы не пришло самой приехать в театр – все постановки с успехом демонстрировались специально для нее во дворце. Все эти и другие расхождения с исторической реальностью, однако, не ляп, а художественный прием – показать, как в этом плавильном котле Лондона конца XVI века весь мир становится театром, а люди в нем – актерами.
Молодой и влюбленный драматург – это персонификация того английского театра, плотно вошедшего в ДНК современного визуального искусства, этот тот хаос, чашка Петри, в котором и зародилась наша нынешняя киножизнь. Юмор и пафос, грязь закулисья и блеск декораций, фальшь и подлинная трагедия, романтика и притворство – нам только надо научиться отличать одно от другого, shaken, not stirred, как говаривал другой легендарный персонаж с берегов Тэмзы.
Пусть никакой такой Виолы в жизни Шекспира на самом деле не было – но были вдохновение, мечта, воплотившиеся, возможно, в десятках других самых разных женских образах. Пусть закулисные дрязги конкурентов выглядели вовсе не такой яркой и бурной драмой. Творцу на то и дан талант, чтобы из серой и скудной на события ткани повседневности создавать удивительные, волшебные истории. Показывая человеку, что он их достоин – что он не просто зритель, а сам участник, сам главный герой своей собственной жизни, главный актер и создатель своей собственной драмы.