Если трагедию Шекспира «Отелло» Пушкин, хоть и в переделке Дюсиса, но все-таки видел в театре, то с «Ромео и Джульеттой» ему так не повезло. Между тем, саму пьесу он читал, любил и признавал настоящим шедевром английского драматурга, о чем свидетельствует его заметка в альманахе «Северные цветы» 1830 года. Александр Сергеевич защищал авторство Шекспира, отмечая, что при всех отличиях от других его произведений, пьеса входит в его драматическую систему и несет следы «его вольной и широкой кисти».
Пушкину нравились атмосфера и колорит пьесы, в которой «отразилась Италия, современная поэту, с ее климатом, страстями, праздниками, негой, сонетами, с ее роскошным языком, исполненным блеска...». Нравились «очаровательные» главные герои и особенно Меркуцио – «замечательнейшее лицо из всей трагедии», в котором Шекспир воплотил образ итальянцев – «французов XVI века», задававших в те времена тон европейской моде.
«Истинный романтизм» этой пьесы с ее верностью духу эпохи и свободой от строгих классических канонов служил Александру Сергеевичу неизменным вдохновением, и результат этого вдохновения мы можем видеть во множестве его произведений. Он как будто постоянно «прикладывал» трагедию веронских влюбленных к современной ему российской действительности на разный лад, проводя своеобразный литературный эксперимент. И каждый раз этот «литературный трафарет» удивительным образом подсвечивал и открывал новые и никому ранее не видимые грани реальности.
Вот Татьяна Ларина, влюбившись в Онегина, беседует со своей няней о любви, подобно Джульетте с ее кормилицей. А та, в отличие от кормилицы, вообще не понимает, о чем ее воспитанница толкует, ни о какой любви она и не слыхала. А с ее Ваней их поженили, когда ей было 13 лет – возраст Джульетты, вот такая веронская история в реалиях русской крепостной деревни.
Вот влюбленный Рогдай, подобно Парису, околачивается у темной пещеры, как у склепа Капулетти, но вместо соперника или прекрасной Людмилы находит лишь дряхлую Наину. Вот романтический Лжедмитрий пылко объясняется Марине Мнишек в «Борисе Годунове», подобно Ромео под балконом, а в ответ получает холодное требование «базового минимума» в виде московского престола. Вот Мария и Владимир в «Метели», решившиеся тайно убежать и обвенчаться, сталкиваются не с неумолимым Роком, а с обычной российской зимней погодой, срезающей их планы на корню.
Вот, наконец, «два равно уважаемых семейства», Берестовы и Муромские, заочно, но крепко враждуют из-за дизайна сада и способов вести хозяйство, мешая детям нормально познакомиться и общаться. А Троекуров из-за своей вражды самолюбий с отцом-Дубровским не просто губит жизнь дочери, которая хоть и остается живой, но глубоко несчастна. А превращает в ад жизньивсех, кто так или иначе с ним связан, буквально разоряя соседа и вынуждая его сына пуститься во все тяжкие. Куда там чинному Капулетти с его малахольным Парисом.
И если внимательно присмотреться, как-то прямо отчетливо читается, что почти во всех этих интерпретациях (кроме разве что «Руслана и Людмилы») с честью, умом, находчивостью и благородством из ситуации выходит одна Джульетта – теряющая любовь, но при этом сохраняющая себя, свою личность и цельность. Алеша Берестов – притворщик-«байронист», игрушка в руках остроумной Лизы Муромской, у Татьяны Ромео сам знаете какой. Неудачник Владимир в «Метели» - обнять и плакать, а Дубровскому-сыну, кажется, архетип Робина Гуда куда милее, чем Ромео.
Если у Шекспира оба главных героя равны друг другу по силе воли и характерам, то у Пушкина «Ромео» заметным образом измельчал – образ романтичного и храброго веронского влюбленного на российской почве начала XIX века явно переживает то ли кризис, то ли деградацию. В то время как «Джульетта», являясь локомотивом сюжета, так на себе весь этот сюжет до конца и тащит, принимая на себя всю тяжесть моральной ответственности, становясь смысловым и нравственным центром произведений, оказываясь духовно сильнее и более зрелой.
«Как мне жаль, что ты Ромео» - восклицает в сцене на балконе Джульетта, а Пушкин, кажется, с грустью констатирует, что его герои – «жаль, что не Ромео». Умные, но надломленные, пассивные, эгоистичные, не умеющие, да и не желающие, по большому счету, бороться за свою любовь. Жутковатый социальный диагноз, знакомый всем нам со школы как образ «лишнего человека» - хуже всякого шекспировского яда и кинжалов уничтожающий хороших, в общем-то, и незаурядных людей.