Ближе к концу 1934 года Джон Толкин взялся за работу над «Падением Артура» — произведением о гибели легендарного короля и братства рыцарей Круглого Стола. К 1937 году он закономерно забросил эту идею, вернувшись к работе над оригинальной историей собственного вымышленного мира Арды («Хоббитом», а также ранними версиями «Сильмариллиона» и историей падения Нуменора).
«Падение Артура» — не самое оригинальное и уж точно не самое значимое произведение Толкина. Однако фигура главного антагониста произведения, Мордреда, чрезвычайно занимательна (протагонист, Артур, менее интересен — он просто «добрый, но заблуждающийся король»), поскольку она, вольно или невольно, воплощает в себе идеи вульгаризированного ницшеанства и социал-дарвинизма, которые именно в ту эпоху обрели огромную политическую силу.
Сразу отмечу, что у Толкина полностью отсутствуют «скандальные» детали вроде рождения Мордреда от инцеста Артура со своей сестрой (Морганой или Моргаузой), пророчество о нём как о губителе Артурова королевства и тому подобные мотивы. Мордред у Толкина — носитель не некой первородной порочности (одновременно карающий Артура за его собственный былой грех), а вполне определенной картины мира, делающей его смертельно опасным.
Классический сюжет о гибели королевства Артура начинается с того, что король отправляется на юг на войну с римским императором Луцием или, позднее, с Ланселотом (в некоторых версиях он даже доходит до Рима и готовится стать императором); пользуясь этим, Мордред узурпирует трон и пытается принудить (в некоторых версиях артуровского мифа, особенно в ранних — успешно) Гвиневеру, жену Артура, к браку с собой. У Толкина Артур отправляется на побережье Германии и далее по Рейну вглубь земель, населенных германскими племенами, дабы защитить Британию от набегов:
Чтоб драккары недобрые не дерзали рыскать
Близ брегов белоснежных Британии Южной
Бесспорно, эта мотивация благородна (благороднее, чем вымышленные прежними авторами завоевательные походы на край света или война с Ланселотом с целью мести за обиды), но, благодаря Мордреду, активнее всех поддержавшему этот замысел Артура, план похода обретает зловещее звучание, особенно — рисуемая им картина тотального, чуть ли не эсхатологического искоренения «варваров»:
"Его помыслам подло поддакивал Мордред: Война-де важна, выжидать — глупо. «Кумирни да капища, крепости мощные Да падут в пламени, пристани — рухнут, Острова, огражденные от оружных походов И римских ратей, руинами станут В пожарах мести. Могуча длань твоя, Судьба твоя счастлива — ступай к победе! Благую Британию, бескрайний предел твой Беречь от бедствий берусь, как уедешь. Верный вассал я. Что за враг дерзнет Нагрянуть с набегом, напасть на стены Островной отчизны, где Артур правит, Если волк востока в вековой чаще В западню загнан, затравлен насмерть?». Так молвил Мордред; мужи — одобрили".
Мордред в этой сцене напоминает других архетипических «злых советников» из творчества Толкина, будь то Саурон при Ар-Фаразоне в истории падения Нуменора или Грима Змееуст при Теодене Роханском во «Властелине Колец» — лестью и обманом манипулирующих теми, кому они формально служат, и ведущих сюзеренов к гибели. Его индивидуальная черта — даже не жестокость, а одержимость идеей изменения как тотального разрушения. Да, Мордред льстит Артуру — но и вдали от него, пытаясь угрозами склонить Гвиневеру к браку, он формулирует свой собственный идеал следующим образом:
«Со мной на ложе возляжешь, любовницей, госпожой ли, Супругой или служанкой, силком ли, добром ли. Свой приз получу я, прежде чем падут башни И престолы повергнутся; прежде насыщусь. Потом как король коронуюсь златом».
В первом случае Мордред фантазирует о разрушении и сожжении вражеских храмов и поселений, во втором — о низвержении уже своих, британских, башен и тронов, но, так или иначе, обладание властью ассоциируется у него с разрушением, а не с созиданием. О мучительном влечении Мордреда к Гвиневере уже самим автором сказано: «Сокрушит он твердыни, Повергнет престолы — но не прогнать той думы». В картине мира толкиновского Мордреда единственным мерилом величия является сила, а единственным законом — собственная воля, которую он навязывает силой; как он говорит той же Гвиневере, запугивая её:
Верны ль, вероломны, лишь вольные души
Превозмогут пороги, из праха выхватят
Величье и власть. Как велю, так и будет
Обратите внимание — Мордред у Толкина не ставит вероломство выше верности (или наоборот); он утверждает, что ни то, ни другое само по себе не имеет значения, то есть пытается встать «по ту сторону добра и зла», говоря языком Ницше, и объявить высшей ценностью волю к власти независимо от её содержания. Главное — чтобы претенденты на власть были «вольными» (в оригинале — «бесстрашными», fearless), энергичными, волевыми.
Это дополняет иррационализм Мордреда — у него нет никаких содержательных долгосрочных планов о том, что он будет делать, захватив власть. Его одержимость Гвиневерой тоже показана даже не как страсть насильника, а как болезненная зависимость; она уподобляется «пытке похоти», «плену давнему» (и тоже отчасти связана с жаждой власти, ведь Гвиневера — супруга короля, и, обладая ею, Мордред присваивает себе власть Артура ещё и в этом отношении).
К толкиновскому Мордреду идеально подходит характеристика Толкина, данная Гитлеру (которая содержательна и в очищенном от мистики контексте): «любопытно, что демоническая одержимость, этот стимул, интеллекта отнюдь не добавляет, но лишь подстегивает волю — и только» (Письмо 45); пожалуй, она подходит к Мордреду в даже большей степени, ведь у нацистов были содержательные (пусть и преступные) планы на будущее.
Конечно, стоит сразу отвергнуть примитивные объяснения из серии «Мордред — аллегория нацистов/фашистов» (нацисты тогда вообще едва овладели властью). Даже в истории падения Нуменора, где присутствуют аллюзии на колониализм, расизм и диктатуры современной Толкину эпохи, Нуменор — не Третий Рейх; нуменорское общество более архаично по своей структуре, чем Европа двадцатого века, а сами нуменорцы отчасти — вариация на тему платоновских атлантов, допотопных исполинов и иных древних цивилизаций из мифов и легенд.
Тем более это относится к Мордреду. Если падшие нуменорцы борются за мировое господство и «жизненное пространство» в Валиноре для своего народа, то Мордред — чистый индивидуалист, которого нельзя поставить рядом не только с реальным Гитлером, но и с вымышленным Ар-Фаразоном. Напротив, ради захвата власти он сознательно губит собственный народ, британцев, приводя полчища иноземцев-наёмников — см. описание национального состава его армии:
«спешили на зов, Согласно сговору, союзники Мордреда, Верны в вероломстве, враги Артуровы, Предатели подлые, до подкупа жадные Солдаты судьбы, сорвиголовы дерзкие Из Эрин и Альбы, с островов туманных, Из Альмейна, и Ангельна, и Восточной Саксонии».
Эрин и Альба — Ирландия и Шотландия, Альмейн и Ангельн — Германия; войско Мордреда (как и в оригинальной легенде) в значительной степени состоит из фризов, англосаксов, ирландцев, пиктов и скоттов. Толкиновский Ар-Фаразон мог считать, что борется за лучшее будущее для своего народа; толкиновский Мордред даже в собственных глазах не может оправдаться этим (впрочем, и в Нуменоре при Сауроне обострился социальный антагонизм).
Гораздо ближе он к не-идеализированной версии «атлантов» Айн Рэнд (писавшей уже позже, о творчестве которой Толкин едва ли когда-либо знал) с их торжественной клятвой жить только для себя и ничего не делать даром, да и его желание обладать Гвиневерой напоминает любовный идеал атлантов, стремление к самоутверждению через покорение «самой достойной женщины»; сходство с ними есть и у некоторых других злодеев Толкина. Айн Рэнд позиционирует своих героев как «созидателей», толкиновский Мордред как носитель сходной по сути своей философии — разрушитель.
И, вместе с тем, обоих этих персонажей можно соотнести с фашистами — не в рамках примитивной аллегории, а с точки зрения наличия общего социал-дарвинистского ядра их идеологии. Впрочем, сходства есть не только в плане идеологии, но и в плане эстетики. Так, Люди Короля, из которых вышли Черные Нуменорцы, были белокурыми и голубоглазыми (в отличие от темноволосых Верных) исполинами. Ударная сила Мордреда — германцы, а на его знамени — смоляной ворон, птица Одина-Вотана, бога войны и смерти — негативные атрибуты которого в творчестве Толкина в итоге достались никому иному, как Саурону (вероломство, связь с некромантией и волками).
Толкин восхищался и вдохновлялся древнегерманской культурой (потому он и испытывал такое раздражение в отношении попыток нацистов её присвоить), гордился своими германскими (в широком смысле слова) корнями, сама поэма написана в стиле аллитерационной древнеанглийской поэзии — но он прекрасно знал и о её тёмной стороне. В поэме она раскрыта в образе колоритного, хотя и второстепенного, персонажа — Радбода Рыжего, фризского пирата на службе Мордреда, ценой своей жизни доставившего узурпатору известие о том, что его обман разоблачен и Артур возвращается в Британию.
С одной стороны, он безукоризненно верен; оруженосец Мордреда Ивор говорит о нём господину: «Исполняя наказ твой, Капитан фризский из Франции прибыл, По воле ветра, верный слову, С судьбой споря». С другой стороны, его честь — честь наёмного бандита: «С приходом дня Рыжий разбойник расплатился с хозяином За кольца златые – и канул в ад».
Нетрудно сравнить эту сцену с диалогом англосаксов Тортхельма и Тидвальда из пьесы Толкина «Возвращение Бьортнота, сына Бьортхельма» после страшного поражения английского войска от викингов в битве при Мэлдоне. Тортхельм, сын певца и ценитель эпической поэзии, оплакивает английского полководца Бьортнота, павшего в битве с норманнами, и сравнивает его с древними англосаксонскими героями, в ответ на что более рассудительный Тидвальд с грустью замечает, что те были ближе скорее к викингам:
«Тортхельм.
Пал он, последний в роду эрлов, древле славных владык саксонских; в песнях поется — они приплыли из восточных англских владений и валлийцев ковали рьяно на наковальне войны. Немало королевств они захватили, покуда остров не покорился! С севера ныне грядет угроза: ветер войны в Британии веет.
Тидвальд.
То-то продул он нам шею! Так же простудились и те, кто прежде эту землю пахал. Поэты пусть поют, что придет на ум; пираты ж. пропадом пусть пропадут! Поделом им! Пахарь убогий скудную землю потом праведным поливает — но приходит захватчик злобный, и ограбленным остается умереть и ее удобрить, жен и детей оставив рабами!».
Но Мордред у Толкина стоит ниже даже этой «варварской» полубандитской чести. Радбод верен ему до конца и приносит ценную весть; Мордред равнодушно «утилизирует» его тело, велев бросить его в воду (что не вписывается в языческую традицию — герой должен быть похоронен в кургане или сожжён на погребальном костре):
В бездну вод его бросили, побрезгав душою:
Ей скользить над пучиной скитальцем бездомным.
Мордред, в отличие от Радбода — христианин, по крайней мере, номинально; кроме того, в беседе с Ивором-оруженосцем он использует ругательство «побери тебя дьявол» (кроме того, об умирающем Радбоде сказано, что он «не просил о священнике», то есть священники при дворе Мордреда, видимо, имеются), но в моральном плане для автора-христианина стоит ниже него. Он берёт от языческой культуры своих союзников худшее (культ грубой силы), но не может оценить её более возвышенные элементы (верность и готовность бороться даже без надежды на победу; о них Толкин много рассуждал в рамках «теории северного мужества», см. его эссе «Чудовища и критики»).
Интересно отметить, что у Толкина, в отличие от интерпретации артуровского мифа Клайвом Льюисом в «Мерзейшей мощи», нет противопоставления «высокого римского» и «низкого британского», см. рассуждение одного из героев Льюиса: «С одной стороны — Гиневра, Ланселот и другие — все благородные, и ничего специфически британского в них нет. С другой, как бы по ту сторону Артура — люди низкие, с типично британскими чертами, и притом враждующие друг с другом, хотя они и в родстве <...> Вот почему сэра Кэя постоянно называют мужланом — он принадлежит к одному из местных родов... И за всем этим — подспудная тяга назад, к друидизму».
Напротив, в толкиновской поэме, как уже говорилось, в образе Мордреда нет ничего «языческого» (по крайней мере, в строгом смысле этого слова) и, тем более, «друидского». Не связана его порочность и с тем, что он «более бритт, чем римлянин», равно как и благородство Артура и Гавейна не связано с тем, что они «более римляне». Ланселот и Гвиневера — вполне «цивилизованные» персонажи, но морально амбивалентные. Гвиневера показана даже с уклоном в злодейство — редкий для творчества Толкина тип женщины-злодейки, «Что о муках мужей в мире подлунном Ни слезы не сронит» — зато отсутствует такая традиционная для артуровского мифа «злодейка-колдунья», как Моргана.
Здесь отражается толкиновская идея, что «цивилизованный» человек, падший во зло, может стать гораздо хуже «дикаря». При этом, в отличие от Черных Нуменорцев, Мордреду для этого даже не требуется связь с тёмными силами вроде Саурона и Моргота. Во всяком случае, в поэме мотив демонической инспирации отсутствует, как и любая мистика в образе Мордреда — за исключением упоминания о неком пророчестве (без конкретики, от кого это пророчество исходило), что в битве с Ланселотом он непременно погибнет (в произведении вообще мало мистики; нет ни Мерлина, ни Грааля).
Впрочем, Мордред в силу своей картины мира стоит ниже не только германцев, но даже своих слуг, соучастников его предательства по отношению к сюзерену и собственному королевству. Например, его оруженосец Ивор (хотя он, видимо, германец, ведь его имя этимологически восходит к германским языкам) искренне предан ему, в то время как сам Мордред его периодически шпыняет:
"Ивор-оруженосец окликнул Мордреда От ступеней донжона, в дверях стоя. «Лорд! Спускайся! Что скучаешь один ты? Верные вести: времени мало — Каяться некогда. Корабль на взморье!» Вышел Мордред; мужи дрогнули Пред ликом неласковым, влагой сбрызнутым; Ветром встрепаны волосы; вздорливо молвит он: «Ты рыщешь с отребьем по роскошному замку, Раз прибило к берегу бурей лодчонку?»"
"Воззвал к нему Ивор, выкликая зычно: Суров и статен, стоял у шатра тот; Невеселы вести, что привез он с Запада: «О Король! — крикнул он. — Королева пропала! <...> Она спаслась — и свободна. Но по сердцу немногим. Не страшись ее долее, даму-фею! Провались она пропадом! И пусть сюда она Не вернется вовеки вздорить с Мордредом! Из мыслей гони ее! До мужей тебе дело; От жены отрекшись, обратись к битве! Грядет час твой!» Тут глаза отвел он, Поток слов пресекся. Повернувшись неспешно, Супясь сурово, свирепый Мордред Взор вперил в него. «Вон! — крикнул. — Владыки время выберет сам он. Ничего не знаешь ты. Никчемный посланец, Провалив порученье, посмел вернуться, Чтоб наглым напутствием наставлять Мордреда Да скудоумным советом! Страшен гнев мой — Прочь проваливай! Побери тебя дьявол!»".
Между тем, в ненаписанном продолжении поэмы Ивор спасал Мордреда в битве: «Дуэль между Гавейном и Мордредом. Мордред отброшен назад, но он хватает лук у одного из своих приспешников, разворачивается и стреляет в Гавейна. [Приписано на полях: Мордред спасен Ивором.]». В том-то и состоит злая ирония судьбы, что эгоист и предатель Мордред может до поры выживать, лишь паразитируя на верности, то есть на том, что мир не живет по его принципам — или, по крайней мере, не поддался им до конца.
В мировоззрении Мордреда есть ещё одно неустранимое противоречие. Он позиционирует как высшую ценность волю; смысл существования героя, по его мнению — в утверждении своей воли (ср. с характеристикой Ар-Фаразона, падшего короля Нуменора, у Толкина как героя, более щедро наделённого волей, чем разумом). Но, вместе с тем, по его мнению, разумный человек должен ориентироваться на текущую конъюнктуру, см. его речь к Гвиневере: «Время меняется; Запад затмился — задул ветер Над восставшим Востоком. И вздрогнул мир. Плещут в проливах потоки новые». До этого, сватаясь к Гвиневере и ещё пытаясь прикидываться галантным ухажером, а не потенциальным насильником, он говорит ей: «Коли выберешь верно – вернется счастье: Король корону кладет к ногам твоим».
Нетрудно сравнить доводы Мордреда в беседе с королевой с аргументацией Сарумана из «Властелина Колец» в споре с Гэндальфом: «Поднимается новая сила. Против нее бесполезны старые союзники, а старые способы бесполезны для нас. Нет надежды у эльфов, нет шансов у гаснущего Нуменора. А значит, нет выбора и у нас, кроме как примкнуть к новой Силе. Вот в чем мудрость, Гэндальф. Вот в чем надежда. Она победит, эта Сила, победит скоро, и не забудет тех, кто помог ей победить. Она будет расти, а вместе с ней будет расти и наша мощь. Кому как не нам, Мудрым, набравшимся терпения, удастся направить ее, а потом и обуздать?».
И Саруман, и Мордред действуют по принципу «не можешь предотвратить — возглавь». Саруман, утратив веру в возможность Свободных Народов победить Саурона в честной борьбе, хочет сам стать новым Тёмным Властелином, обретя Единое Кольцо, а Мордред — представитель старого «римского» (в широком смысле, включая британцев) мира, клонящегося к упадку — возглавляет германцев для захвата власти вместо того, чтобы бороться с ними.
Хотя королевство Артура у Толкина напоминает скорее страну из рыцарских романов, чем реальную пост-римскую Британию V-VI веков нашей эры, писатель как специалист по культуре Европы «тёмных веков» не забывал исторический контекст: крушение римской цивилизации под ударами варварства. Артур хочет «Волну времени вспять обратить», то есть борется с судьбой — Мордред же стремится оседлать деструктивные тенденции.
Впрочем, есть между ними, Мордредом и Саруманом, и различия — Саруман стремится «к Знанию, к Власти, к Порядку» (выступая, как и Саурон, в роли претендента на статус «просвещённого тирана»), в то время как Мордред у Толкина движим сугубо собственными деструктивными желаниями.
Но в остальном у них один и тот же общий порок; тот, который Толкин называл «поклонением Силе» (Письмо 183) и рассматривал как общее качество антагонистов своих произведений (см. мой анализ истории Турина Турамбара, где ему и его близким противостоят именно такие персонажи). Парадоксальным образом это качество одновременно лишает того, кто всецело ему предался, чувства собственного достоинства. Ведь если сила — единственное мерило, то утратив силу, он теряет и достоинство; поклонение силе делает поклоняющегося рабом обстоятельств. Мелькор-Моргот, «дьявол» мира Толкина, в минуты слабости труслив и жалок (см. его первое пленение Валар и пресмыкательство перед Манвэ в обмен на освобождение). У толкиновского Мордреда до такого не доходит, но, вместе с тем, позиционируя себя как «бесстрашную» душу, он постоянно пребывает в страхе и неуверенности:
«Но Гвиневера, гадал он, с гонцом тайным Привет послала поспешно за море К Ланселоту, о любви памятуя И прося помощи в пору бедствия. Коли Банов род в битву ринется И чистая лилия в черном поле Вновь вспыхнет, выступив гордо В подмогу Артуру, пойдут крахом Его затея и замысел. Задумался крепко он. Ведь Ланселота, лорда Бенвикского, Больше всех боялся он, больше всех ненавидел; Помнил он пророчество, подсказано ведьмами: Коли лордам Бенвика лилейноукрашенным В беспощадной битве бросит он вызов — Пожнет погибель он. Так подлость с гневом, Сомненье и смелость в совете мрачном Войну вели <...> Гербы государей горят на фальшбортах, И князей Севера, и девяти королевств Благой Британии. Но Банова рода И Ланселотовых лилий не было. Тут Мордред со смехом, мрачно и громко, Прокричал приказ. Прогремели трубы, Огни вспыхнули, взвились флаги, Било древко в щит, берега откликались. Беда в Британии: битва грядет».
Нетрудно сопоставить это с описанием психологического состояния другого, куда более масштабного тирана толкиновского мифа — Моргота, из «Лэ о Лэйтиан» (поэтической версии истории любви Берена и Лютиэн):
«<Войск повелитель, властитель невзгод, Он покоя рабам и врагам не дает; Умножил посты он по краю дорог, Лазутчики с Запада шли на Восток, Он новости Севера все получал: Кто бьется, кто в ратном сражении пал, Кто трудится в тайне, где клады долин; Прекрасна ли дева иль горд властелин <...>
Гнев средь сомнения в нем запылал; Он хуже тех новости вскоре узнал: Саурон был повержен, и остров-твердыня Разграблен и сломлен, и хитростью ныне Враги победили; лазутчиков стал Теперь он бояться, и подозревал Почти каждого Орка».
Отчасти Мордреда (особенно в аспекте его страсти-одержимости к Гвиневере) можно сравнить с другим персонажем-предателем из мира Толкина, Маэглином, эльфийским принцем Гондолина, племянником и советником короля Тургона (как Мордред — племянник и советник Артура), предавшим родной город Морготу, чтобы обладать Идриль, дочерью короля, отвергшей его в пользу человека Туора. Маэглин тоже принадлежит к типажу «злых советников» — см. сцену из «Падения Гондолина», где он манипулирует Тургоном с помощью лести и воинственной риторики, как Мордред делает это с Артуром.
«И снова заговорил Меглин, изображая пылкость:
— Се! Неужто вотще были труды твои в те несчетные годы? Строил ты стены неприступные, ковал врата нерушимые — неужто стал могучий холм Амон Гварет подобен равнине, или запасы оружия, хранимые здесь и бессчетные стрелы столь ничтожны, что в час опасности готов ты оставить все и выйти в поле безоружным навстречу врагам из огня и стали, от чьего топота содрогается земля, и звенят Окружные Горы от грохота шагов их?».
(Ср. с речью Мордреда к Артуру у Толкина)
Но в целом Маэглин персонаж иного типа; в каком-то смысле он ближе к «классическому» Мордреду артуровского мифа (из Вульгаты и Пост-Вугальты) как жертва и слуга рока. Его отец, Эол Тёмный Эльф, завлек к себе его мать Арэдель при помощи обмана (ср. с мотивом «порочного зачатия» Мордреда, хотя тут отсутствует инцест), и сам Маэглин как персонаж — типичный продукт воспитания в семье с абьюзивным родителем, из-за чего он неспособен к здоровой сексуальной любви (и не только к ней, но об этом позже).
Зло в Маэглине — червоточина в изначально небезнадежном персонаже, который поначалу верно служил Тургону, храбро сражался за него против Моргота в Битве Бессетных Слёз и занимался созидательным трудом (горное и кузнечное дело) на благо своего народа, зло в толкиновском Мордреде — сознательно избранное и цельное мировоззрение. Маэглин становится изменником, попав в плен к внешнему врагу, Морготу; до этого нет никаких конкретных указаний на наличие у него замысла предательства.
Маэглин служит Морготу; напротив, Мордред руководит призванными им германцами, и в тексте нет ни единого намека, что его союзники намерены избавиться от него после победы (напротив, тот же Радбод предан ему) или что он лишь их марионетка. Сам план варварского вторжения в Британию всецело разработан им самим. Вдобавок часть мотивации Маэглина — расистская неприязнь к людям в целом и к конкретному человеку Туору, его сопернику в любви, в то время как Мордред чистый социал-дарвинист и расовая принадлежность хоть его врагов, хоть его слуг ему не интересна.
И вместе с тем сравнение Маэглина и Мордреда всё же возможно — не только с точки зрения соответствия архетипу гибели идеального королевства (Гондолин Тургона, Британия Артура) из-за предательства. Главная проблема Маэглина, вытекающая из детства в семье с отцом-абьюзером, который даже дал ему имя лишь после того, как тот «проявил себя» — слабое понимание отношений, основанных не на сделке и выгоде, а на бескорыстном даре. Достаточно рассмотреть его реакцию на благородство Тургона по отношению к случайно попавшим в тайный город Гондолин человеческим юношам, братьям Хурину и Хуору, которым Тургон позволил вернуться на родину, в Дор-Ломин; его милость для Маэглина выглядит как непонятная и потенциально опасная блажь:
«Уход их нимало не огорчил Маэглина, сына сестры короля, что пользовался в Гондолине немалой властью; однако недоволен остался Маэглин королевской снисходительностью, ибо не жаловал весь людской род; и сказал он Хурину:
— Милость короля больше, нежели ты думаешь; впору подивиться, с какой бы стати отменять закон ради людского отродья. Надежнее оно вышло бы, кабы не было у двух мужланов иного выбора, кроме как остаться здесь на положении наших слуг до конца жизни».
Мордред тоже рассматривает любые отношения с другими личностями как основанные на сделке, и идёт гораздо дальше Маэглина, доходя до крайнего цинизма. Германцы вроде Радбода служат ему «за кольца златые»; когда полезность Радбода исчерпана, его выбрасывают, как падаль. Когда Мордред пытается соблазнить Гвиневеру, он сулит ей статус своей королевы вместо роли «соломенной вдовы» Артура: «Леди Британии! Без любви и веселья Долги дни доли безмужней, Короля королеве нет; в крепости стихло Веселье воинское. Но не век тебе Чахнуть в отчаянии часами постылыми Без любви и ласки. Лестный удел ли Для могучей монархини, чья меркнет слава?».
Переходя к угрозам, он сулит ей выбор не между его постелью и смертью (как, наверное, сделал бы движимый страстью романтический злодей), а между положением его королевы и положением его наложницы, как бы предлагая Гвиневере избрать место в создаваемом им новом порядке.
Толкин, работая со старинным сюжетом из артуровского мифа (с давних пор отражавшего политические и культурные проблемы западного мира), создал в лице Мордреда удивительно современного злодея, раскрыв в нём все «подводные камни» социал-дарвинизма как мировоззрения — риск перехода к тотальному саморазрушительному эгоизму, примат воли над разумом, торжество приспособленчества под видом «трезвого расчета» и неспособность к построению каких бы то ни было отношений с другими людьми, кроме сугубо корыстных. На эстетическом же уровне подобное мировоззрение апеллирует к варварской героике, но может позаимствовать из неё лишь самое примитивное и худшее.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: