Окончание биографии императрицы Марии Федоровны В. С. Шумигорского
Как ни старалась Екатерина устранить Павла Петровича и Марию Фёдоровну от участия в воспитании их сыновей, но влияние родителей не могло не отразиться на характере и образе мыслей Александра и Константина Павловичей.
Те с большей охотой и удовольствием предавались изучению военного дела в редкие и недолгие "побывки" свои у отца в Гатчине и Павловске, куда они и являлись в военных прусских мундирах. В особенности, и при том с самого раннего детства, увлекался военными упражнениями Константин Павлович, избегавший всяких умственных занятий.
Вместе с Константином приобрел склонность к военным экзерцициям и Александр; но, он относился к ним со сдержанностью и первоначально показывал даже равнодушие; притом Александру были чужды грубые и жестокие приемы в обращении с солдатами, которые были обычны в Гатчинских войсках. Неудивительно, поэтому, что в "военном" отношении, в глазах Павла Петровича, более выигрывал Константин.
Скоро вызваны были в Петербург, на смотрины, две дочери наследного принца Карла Людвига Баденского Луиза Мария-Августа и Фредерика-Доротея, из которых последняя, стала невестой 15-летняго великого князя (по ссылке биографический очерк "Императрица Елисавета Алексеевна, супруга Императора Александра I").
Хотя жениху не было еще 16 лет, а невесте шел всего 15-й год, Екатерина не откладывала бракосочетания молодых людей: оно совершено было 28 сентября 1793 года, с обычной пышностью, хотя, по замечанию современника, празднества не были слишком блестящими, вследствие неприятных отношений между императрицей и ее сыном.
Эти отношения, и совершившееся бракосочетание Александра вынуждали Екатерину не откладывать выполнения ее планов "о престолонаследии". В июне 1793 года были составлены какие-то "секретные бумаги", касавшиеся великого князя, а через 3 недели по совершении брака, Екатерина призвала к себе Лагарпа, чтобы сообщить ему свое намерение и с его помощью приготовить самого Александра Павловича к мысли "о будущем возвышении".
"Советники Екатерины, - рассказывал Лагарп, полагали что мне приятно будет видеть устранение человека, которого сами называли "заклятым врагом либеральных идей" и от которого я лично не мог ожидать ничего хорошего. Так как меня считали в то время "ярым республиканцем", то "составители плана" надеялись, взявшись ловко за дело, вовлечь меня в "предприятие, имевшее целью избавить Россию от нового "Тиберия" и т. д. Цель, по их мнению, оправдывала средства...".
Главная трудность заключалась в том, чтобы приготовить к "катастрофе" великого князя Александра Павловича. Я один мог иметь на него желаемое влияние, и потому необходимо было или заручиться мною, или удалить меня.
Екатерина, зная доверие и любовь ко мне своего внука, желала испытать меня. Она неожиданно потребовала меня к себе 18 октября 1793 года. Граф Салтыков (Николай Иванович), посвященный в тайну, был озадачен вопросом моим "о цели приглашения" и отвечал мне: "Я желал бы, чтобы сама Государыня объяснила вам, в чем дело".
Разговор мой с императрицей продолжался 2 часа. Мы говорили о "разных разностях" и от времени, как бы мимоходом, государыня касалась "будущности России" и не упустила ничего, чтобы дать мне понять, не высказывая прямо настоящую цель свидания. Догадавшись в чем дело, я употребил все усилия, чтобы воспрепятствовать государыне открыть мне "задуманный план" и вместе с тем отклонить от нее всякое подозрение в том, что я проник в ее тайну.
К счастью, мне удалось и то и другое... Хотя совещание окончилось самым любезным образом, однако же, опасаясь дальнейших объяснений, из которых я не мог бы выпутаться так же счастливо, я более чем когда-либо, сосредоточился в самом себе, осудив себя на строгое уединение. Екатерина 2 раза укоряла меня за это, но, видя, что я упорствую и являюсь ко двору только для занятий со своими учениками, убедилась, что я вовсе не расположен, к той роли, которую мне предназначали".
Сопротивление Лагарпа не повлияло на императрицу отказаться от своего намерения, а между тем, слухи о намерениях ее, касавшихся престолонаследия, уже проникли в общество и скорее всего, хорошо были известны Павлу Петровичу.
Решение вопроса "о престолонаследии" имело, для стремившегося к возвышенным целям цесаревича, нравственное значение: речь шла, чтобы удержать Россию на краю той "пропасти, в которую должно было увлечь ее, по мнению Павла, вступление на престол императора, воспитанного республиканцем". Великий князь решился публично обнаружить свои неудовольствия, отказавшись присутствовать на бракосочетании Александра Павловича, в сентябре 1793 года, предполагая провести это время в загородных дворцах.
Мария Фёдоровна пробовала поколебать решение своего супруга, угрожавшее неслыханным скандалом, но, испытав неудачу, вынуждена была обратиться за помощью, через посредство Плещеева (Сергей Иванович), к фрейлине Екатерине Ивановне Нелидовой. Той удалось уговорить Павла Петровича, и тут только, Мария Фёдоровна, имела случай оценить всю силу влияния Нелидовой на своего супруга и убедиться, что лишь с ее содействием возможно будет, по выражению Марии Фёдоровны, помогать великому князю, вопреки ему самому.
Сближение Марии Фёдоровны с Нелидовой, начавшееся летом 1793 года, шло медленными, но твердыми шагами. Щекотливую роль посредника между Нелидовой и Марией Фёдоровной по прежнему исполнял С. И. Плещеев, содействовавший восстановлению добрых отношений великой княгини к ее маленькой фрейлине.
"Признаюсь вам, друг мой, - писала в это время Мария Фёдоровна Плещееву, что беседа ваша с Нелидовой чрезвычайно меня поразила (m’a singulièrement frappé). Что касается до ее опасений за великого князя, то не она одна питает их. Знает Бог, знают также и мои друзья, что я дрожу за него, потому что он не умеет создавать себе друзей; а между тем он погибнет когда-либо, если не будет иметь верных и усердных слуг.
В то время, когда я осмеливалась говорить, я тысячу раз повторяла эти истины своему мужу, и мы знаем все, что его тогда любили.
Но, чтобы привлечь его к себе, ему начали льстить, удалять его от истинных друзей, и следствием, этих низких уловок, была та порча его характера, которую мы видим теперь. Я очень хорошо знаю, что порчу эту замечают ежедневно и что ее желали бы устранить; но я боюсь, что ничего не делают для этого.
Нелидова употребляет фальшивую меру, рисуя великому князю будущность в самых мрачных красках; потому что, не приучая его этим к сдержанности в поступках, она, вместе с тем, восстановляет его против всех.
Ответы ваши, друг мой, были вполне разумны. Тысячу раз говорила я Лафермьеру: "Настоящее жестоко, но будущее внушает мне чрезвычайный ужас; потому что если мужа моего постигнет несчастье, то не он один подвергнется ему, но и я вместе с ним. Утешением для меня служит лишь надежда на милость Божью".
Заботясь "о сближении Павла Петровича с его державной матерью", великая княгиня Мария Федоровна с горестью видела, что с каждым годом сближение это становилось все менее и менее возможным уже потому, что Павел Петрович, избегая Екатерининского двора, проводил почти круглый год в Гатчине и Павловске и сокращал, насколько было возможно, зимнее пребывание свое в Петербурге: приезжал он туда обыкновенно ко дню тезоименитства Екатерины, 24 ноября, а уезжал всегда в начале февраля.
Это "удаление великого князя от большого двора", лишало Марию Фёдоровну общества ее детей, которые постоянно находились при императрице.
"Ради Бога, - писала она Плещееву, дайте почувствовать "маленькой", как вредно удаляться от императрицы, от наших детей, которых мы вовсе не видим, и вообще, дайте ей понять, что это "отчуждение великого князя от всех людей, имеющих значение (de tous les grands), это страшное уединение, отталкивая от него все сердца, может иметь только самые ужасные последствия".
В особенности указывайте ей на императрицу и детей: первая, - сильно стареет с каждым днем, и тем более опасно удаляться от неё; что же касается детей наших, то и они делаются нам чужды, и мы им также. Вы сделаете, мой друг, чрезвычайно важное дело, открыв Нелидовой глаза по этому предмету".
Между тем, даже в короткое время пребывания своего в Петербурге, живя по необходимости в Зимнем дворце, Павел Петрович не только избегал общества матери и присутствовал вместе с ней лишь на обычных приемах и выходах, но, и препятствовал Марии Фёдоровне часто видеться с детьми.
Чтобы получить возможность без затруднений видеться с детьми, Мария Фёдоровна должна была опять обращаться к той же Нелидовой с просьбами "действовать на Павла", хотя в душе считала ее, главной виновницей его отчуждения от детей. Как это ни горько было для великой княгини, но она ясно видела, что только через посредство Нелидовой возможно направлять ум Павла сообразно с ее собственными намерениями, и для этого решилась сблизиться с нею.
Одним из первых следствий этого решения, было снятие запрета с переписки Марии Фёдоровны с г-жой Бенкендорф; впрочем, только после того, как Мария Фёдоровна продала дом в Павловске, принадлежавший ее подруге, и таким образом, окончательно, отказалась от надежды видеть ее возвращение.
С 1793 года двор великого князя окончательно изменился в своем составе и потерял свой прежний веселый, непринужденный характер. Павел Петрович не терпел противоречий, требовал безусловного подчинения своей воле и, волнуемый политическими опасениями, всюду искал проявлений свободолюбивого, республиканского образа мыслей, а в каждом стороннике Марии Фёдоровны готов был видеть "личного своего врага" (здесь из переписки графа Ф В. Ростопчина с графом С. Р. Воронцовым (ред.)).
Отношение цесаревича к императрице, по прежнему, были холодные и принуждённые. В 1794 году, Павел Петрович, получил неопровержимое доказательство намерения Екатерины лишить его права престолонаследия в пользу старшего его сына, которого Павел сам отталкивал от себя своей холодностью.
Такие отношения Павла Петровича к сыновьям, благоприятствовали "плану" императрицы; но усилия Марии Фёдоровны смягчить своего супруга, быть может, остались бы безуспешны, если бы ей, нежданно, не явился на помощь человек, которого Павел не хотел видеть 3 года и имени которого он не мог произнести иначе, как с бранью: это был любимый наставник Александра Павловича, Лагарп.
Отказавшись содействовать Екатерине в ее намерении, Лагарп, наоборот, не щадил ничего, чтобы поселить добрые отношения между великим князем Павлом Петровичем и его сыновьями.
"Он, рассказывает Лагарп, словно умышленно отталкивал их своими грубыми выходками; дети жаловались мне на отца, и мне стоило большого труда истолковывать его действия с выгодной стороны и сохранить в них сыновнюю привязанность. Несмотря на приписываемый мне "карбонаризм", я был до глубины души возмущен предстоящей насильственной мерой и ломал себе голову, каким бы образом предостеречь Павла, постоянно окружённого шпионами и злонамеренными друзьями.
Одно неосторожное слово, вырвавшееся у него, могло бы повлечь за собой самые гибельные последствия. Много затруднений надо было преодолеть, чтобы добиться свидания с Павлом, который был сильно вооружен против меня, около трех лет не говорил со мною ни слова и даже отворачивался от меня при встрече.
Наконец, мне удалось достичь желаемого. Не открывая великому князю своих предположений, я успел убедить его в необходимости изменить обращение с детьми. Я рассеял сомнения, которые поселили в нем относительно привязанности к нему сыновей, и торжественно заклинал его иметь к ним полное доверие, сделаться их другом и всегда обращаться к ним прямо, а отнюдь не через "третье" лицо и т. д. Павел понял меня и с сердечным излиянием благодарил за добрые советы, которым обещал следовать".
За это свое вмешательство Лагарп был наказан императрицей: его удалили из России (1795). Но голос этого республиканца, не желавшего стать интриганом, проник в сердце рыцарского Павла Петровича и, к радости Марии Фёдоровны, существенно облегчил ей дело сближения между отцом и сыновьями.
Мария Фёдоровна могла радоваться этому вдвойне. Отчуждённые от родителей, сыновья ее попали в круг дурных людей и, выйдя из-под опеки Лагарпа, получали дурное направление. Особенно разительна была перемена в Александре Павловиче (по ссылке дневник А. Я. Протасова ред.)).
После раннего своего брака он, на 17-м году своего возраста, не только прекратил свои учебные занятия, но, упражнялся, по словам своего воспитателя Протасова, с ружьем и в прочих мелочах, разными шутками с парикмахером и прочими комнатными, не свойственными никак с данным ему воспитанием, чего Протасов не в силах был прекратить, тем паче, что брат меньшой давал ему к тому способ.
В начале 1794 года, Александр Павлович, два месяца употребил на сооружение детского театрика и в марте показывал представление, куклами и машинками, балета Дидона, в присутствии брата, великой княгини Елизаветы Алексеевны, Протасова и графини Шуваловой. В довершение всего, графиня Шувалова уверяла молодых супругов, что нет ничего вечного и что самая любовь не может быть навсегда.
Великая княгиня Елисавета Алексеевна, по развитию и характеру своему стояла в то время выше своего "мальчика-супруга" и, разумеется, не могла быть довольна, что Александр Павлович, увлекаясь шалостями, оставлял ее одну. Между тем, графиня Шувалова преследовала свои цели: всемогущий фаворит Зубов (Платон Александрович) влюбился в молодую великую княгиню и сделал Шувалову своей пособницей. Презрение Елизаветы Алексеевны положило конец этой интриге.
Со своей стороны и Александр Павлович сделался серьёзнее по отношению к своим учебным занятиям и охотно оставлял большой двор, с его развлечениями, чтобы, по зову отца и матери, проводить время в их обществе, в Павловске и Гатчине.
Здесь, очутившись в положении постороннего наблюдателя, Александр Павлович имел случай ближе ознакомиться с жизнью своих родителей, войти в круг их интересов и оценить, сыновним сердцем, дурное отношение к ним бабушки. Да и сама Екатерина, невольно, способствовала этому сближению отца с сыном, не давая Александру никакой "пищи для деятельности".
В плане своем, Екатерина, готовила своего старшего внука к престолу а, между тем, не только не призывала его к участию в делах правления государством, но даже не знакомила с Россией и ее нуждами.
Однажды императрица задумала было отправить Александра Павловича вместе со знаменитым впоследствии Кутузовым для осмотра Финляндских крепостей; но сам молодой великий князь отнесся совершенно равнодушно к этому поручению, и мысль о поездке была оставлена. При дворе Екатерины Александр Павлович являлся только на приемах, вечерах и эрмитажных собраниях.
Как бы то ни было, вынужденная бездеятельность молодого великого князя имела для него и России самые прискорбные последствия. Усвоив себе от отца страсть к мелочам военной службы, Александр в это же время вступил в тесные дружеские отношения с молодым князем Адамом Чарторыйским, который в апреле 1795 года явился вместе с братом своим ко двору Екатерины, чтобы, по желанию своих родителей, склонить ее к "возвращению поместий конфискованных у фамилии Чарторыйских".
Сближаясь с родителями и с Чарторыйским, Александр Павлович, отдалился от бабушки, которая по прежнему боготворила его. В нем заговорило "сыновнее чувство" и, не одобряя холодных отношений Екатерины к его родителям, он с ужасом отвергал мысль "о своем вступлении на престол в ущерб правам отца"; он не считал себя и способным к управлению таким государством, как Россия.
Привыкнув издавна скрывать свои мысли и чувства, Александр Павлович, внешним своим поведением, не подавал Екатерине повода догадываться "о его неблагоприятном для нее настроении"; по тем не менее, она с неудовольствием смотрела на частые поездки молодых великих князей в Павловск и Гатчину и, наоборот, радовалась, когда великокняжеская чета, уезжая в летние свои резиденции, оставляла ее в "обществе ее внуков и внучек".
Но и в этом случае проглядывало иногда раздражение Екатерины против великокняжеской четы: пользуясь страстью Константина Павловича к буффонству, она заставляла его копировать отца ко смеху одних присутствующих и затаенному негодованию других. Вместе с тем, она сообщала Гримму в веселом тоне о других грубых, даже непристойных выходках Константина, направленных уже против самой Марии Фёдоровны.
Между тем, даже Александр Павлович, любивший брата и ценивший его знание военной службы, с горечью отзывался о недостатках его характера и крайней невоздержности в поступках. Сам Константин, придя в возраст, обвинял в недостатках своего воспитания не родителей, а Екатерину.
Немилость Екатерины к Павлу Петровичу и Марии Фёдоровне была для них тем чувствительнее, что их финансовые дела находились в это время в крайнем расстройстве, а Екатерина на просьбы их о помощи отвечала обыкновенно отказом: она находила, что цесаревич и его супруга могли обходиться без долгов, если бы "не позволяли себя обкрадывать".
Это замечание императрицы не было отчасти лишено основания, так как именно в 1795 году обнаружена была крупная растрата в 300 тысяч рублей, сделанная управлявшим Гатчиною бароном Борхом; но, разумеется, оно нисколько не улучшало положения великокняжеской казны, так что Павел Петрович и Мария Фёдоровна вынуждены были постоянно делать займы у частных лиц, и каждый "экстренный расход" ставил их в весьма затруднительное положение.
7-го января 1795 года великокняжеская чета была обрадована рождением шестой дочери, великой княжны Анны Павловны. Но вслед за этим, здоровье Марии Фёдоровны подверглось серьезному испытанию: неделю спустя после этого счастливого события, скончалась двухлетняя великая княжна Ольга, которая пользовалась особой привязанностью к себе матери.
В ночь с 24-го на 25 июня 1796 года, родился третий внук Екатерины, Николай Павлович: рождение это еще более обеспечивало порядок престолонаследия в мужском колене императорской фамилии. Роды Марии Фёдоровны, как обыкновенно, и на этот раз происходили в Царском Селе.
Тотчас после крещения новорождённого великого князя, Павел Петрович уехал в Павловск; а вслед за тем, к великому изумлению Марии Фёдоровны, Екатерина доставила ей бумагу, в которой шла речь о том, чтобы "побудить Павла Петровича к отказу от прав престолонаследования в пользу Александра Павловича", и требовала, чтобы "Мария Фёдоровна, своей подписью, засвидетельствовала свое согласие на эту меру".
Мария Фёдоровна отказалась от этого с негодованием, чем чрезвычайно раздражила императрицу. Гнев свой на непокорную невестку Екатерина проявила при прощании с нею 3 августа, когда она, приняв 40 дневную молитву, уезжала в Павловск. Прощание было крайне холодно.
Императрица сказала только: "Comment vous portez-vous, madame la grande-duchesse?" (Как вы себя чувствуете, госпожа великая княгиня?) и Mapия Фёдоровна оставила Царское Село под самыми тягостными впечатлениями.
Испытав неудачу у невестки, Екатерина оказалась, по-видимому, более счастлива при переговорах с Александром Павловичем, который, 24 сентября 1796 года, письменно выразил бабушке "полное свое согласие" (письмо это было найдено в бумагах Платона Зубова, которому, конечно, был известен ход дела о престолонаследии).
Есть некоторые основания думать, что эти действия Александра были следствием "соглашения его с матерью". Но что было бы, если бы про письмо его к Екатерине узнал цесаревич? Недаром Мария Фёдоровна постаралась скрыть от своего супруга требование, с которым так недавно обращалась к ней Екатерина.
В 1795-1796 гг., 66-тилетняя императрица, спешила устроить участь и старших детей великокняжеской четы, приходивших уже в возраст. В конце 1795 года, по вызову Екатерины, прибыла в Петербурга герцогиня Саксен-Кобургская с тремя дочерьми, из которых одна должна была сделаться невестой великого князя Константина Павловича.
Выбор его пал на младшую из них, принцессу Юлиану, которая, перейдя в православие, наречена была Анной Фёдоровной. 17 февраля совершилось их бракосочетание (по ссылке описание церемонии бракосочетания). Великий князь, не достигший еще в то время 17-тилетнего возраста и уже известный в несдержанности и странному характеру, не мог, однако, понимать важности сделанного им шага и святости брачного союза, и с первых же дней супружества обнаружил свойства и привычки, не обещавшие счастья новой великой княгине.
Но главное внимание императрицы обращено было на судьбу старшей ее внучки, Александры Павловны. Молодой великой княжне только что минуло 13 лет. Подобно другим своим сестрам, она получила воспитание преимущественно под руководством и наблюдением г-жи Ливен, которая пользовалась одновременно доверием и бабушки, и матери своих царственных воспитанниц.
Но Екатерина недаром, еще в дни рождения своих внучек, беспокоилась об их будущности, сознавая трудности, который будут сопряжены с выдачею их замуж. По старому, еще до-петровскому обычаю, царевны не могли вступать в брак с подданными.
Еще во время Шведской войны возникло предположение о браке наследника Густава III (р. 1778) с великой княжной Александрой Павловной. После смерти Густава III, это предположение, встретившее сочувствие и в России, и в Швеции, вызвало переговоры между Екатериной и герцогом Зюдерманландским, которые продолжались слишком четыре года и привели, наконец, к поездке молодого Густава VI в Петербург.
Здесь русский двор надеялся покончить дело сватовства и в то же время сблизить жениха и невесту. Молодой король прибыл в Петербург 13 августа 1796 года, через 10 дней после решительного объяснения Екатерины с Марией Фёдоровной. Общая цель, общие заботы о прекрасном, одинаково дорогом для них существе примирили на некоторое время державную свекровь с невесткой.
Великокняжеская чета жила в это время в Гатчине, но Мария Фёдоровна вместе со своим супругом принимала участие почти во всех празднествах большого двора, приезжая для этого из Гатчины. Такие поездки были очень утомительны, и Мария Фёдоровна была права, сказав однажды: "Если все мои дочери будут стоить мне так же дорого, как Александра, я умру на дороге".
Король со своей стороны посетил Гатчину и Павловск, где в честь его устроены были маневры. Пребывание короля продолжалось почти месяц, молодые люди понравились друг другу; но когда 11 сентября назначено было обручение, дело внезапно расстроилось, по упрямству короля и оплошности русских дипломатов.
В то время, когда императрица со всем двором своим, окруженная семейством, дипломатическим корпусом и духовенством, ожидала короля для обручения в тронной зале, король решительно отказался подписать брачный договор, требуя исключения статьи о сохранении великой княжной православия. 5 часов ждала Екатерина прибытия короля, не понимая причины его замедления, и когда, наконец, ей доложили "об упорстве Густава", с ней сделался легкий удар.
Трудно передать чувств оскорбления родителей невесты: Павел Петрович на другой же день уехал в Гатчину и более не виделся с Густавом; Мария Фёдоровна осталась возле дочери, несчастной жертвы чужих ошибок и политических комбинаций. Отъезд короля, впрочем, только отсрочил дело сватовства, которое предполагалось завершить по достижении им совершеннолетия.
Тотчас по отъезде Густава, Екатерина потребовала от Александра согласия на "новый порядок престолонаследия". Мог ли он решительно воспротивиться бабушке и объяснить ей истинные свои чувства? Нет сомнений, что здоровье Екатерины не вынесло бы этого удара.
Впрочем, дни ее были уже сочтены: второй апоплексический удар прекратил её жизнь 6 ноября 1796, и императором сделался Павел, прежде чем мать его успела убедиться в "неосуществимости своих планов".
Для России настало новое "Павловское время" (по ссылке милости императора Павла I в день коронации).
На этом заканчивается биография императрицы Марии Федоровны В. С. Шумигорского.