Перед вскрытием Ладожского озера и проходом его льдин по Неве, производящем в Петербурге резкий холод (что обыкновенно происходит в конце апреля) в этой столице выдаются ясные, солнечные дни, при холоде, не превышающем нескольких градусов; и тогда набережные переполнены гуляющими (1796).
Тут встретишь все общество: дам в тщательных утренних туалетах, точно так же и кавалеров. Великий князь Александр (19 лет) часто гулял по набережным, иногда один, иногда с великой княгиней, и это еще более привлекало туда великосветскую толпу.
Мы с братом (Константин) также были в числе гуляющих, и каждый раз, как великий князь встречал одного из нас, он останавливался, вступал с нами в разговоры и оказывал нам особое благоволение. Эти утренние встречи некоторым образом служили продолжением придворных вечеров, и наши сношения с великим князем с каждым днем принимали характер более близкого знакомства.
Двор по обыкновению переезжал весной в Таврический дворец, где Императрица Екатерина жила менее открыто и допускала к себе по вечерам лишь избранное общество, в которое не включалась толпа придворных чинов, разве по случаю концертов, на которые рассылались особые приглашения.
Великий князь еще не прекращал своих прогулок по набережной. Однажды, встретясь со мной, он выразил сожаление, что мы редко видимся и пригласил меня посетить его в Таврическом дворец и прогуляться с ним по садам, которые он хотел мне показать. Он назначил мне день и час.
В назначенный день и час, я не преминул явиться в Таврический дворец. Жалею, что не записал числа: этот день имел решительное влияние на значительную часть моей жизни и на судьбы моего отечества.
С этого дня и с разговора, который я тотчас изложу, ведется моя преданность великому князю, могу сказать, наша дружба и ряд событий, счастливых и несчастных, цепь коих еще длится и еще даст себя чувствовать в течение долгих лет.
Как только я вошел, великий князь взял меня за руку и предложил мне пойти в сад, чтобы я посудил, сказал он, об искусстве английского садовника, сумевшего придать саду много разнообразия и распорядиться так, что ни откуда не было видно пределов весьма ограниченного его пространства. Мы исходили сад во всех направлениях во время трёхчасового, неумолкаемого и оживлённого разговора.
Великий князь сказал мне, что наше поведение (моего брата и мое) наша покорность судьбе, столь для нас тягостной, спокойствие и равнодушие, с коим мы все приняли, не придавая цены ничему и не отвергая милостей для нас стеснительных, внушили ему к нам уважение и доверие; что он сочувствует нашим побуждениям, что он угадывает их и одобряет; что он ощутил потребность ознакомить нас с истинным своим образом мыслей, что он не может помириться с мыслью, чтобы мы имели о нем понятие, не согласное с действительностью.
Он сказал мне затем, что он нисколько не разделяет воззрений и правил Кабинета и Двора, что он далеко не одобряет политики и образа действий своей бабки; что все его желания были за Польшу и за успех ее славной борьбы; что он оплакивал ее падение; Костюшко, в его глазах, был человеком великим по своим добродетелям и потому, что он защищал дело правды и человечества.
Он сознался мне, что он ненавидит деспотизм повсюду, во всех его проявлениях, что он любит свободу, на которую имеют право все люди; что он с живым участием следил за французской революцией; что, осуждая ее ужасные крайности, он желает республике успехов и радуется им.
Он с благоговением говорил мне о своем наставнике, г. Лагарпе, как о человеке высокой добродетели, истинной мудрости, строгих правил, сильного характера. Ему он был обязан всем, что в нем есть хорошего, всем, что он знает; ему в особенности он был обязан теми началами истины и справедливости, которые он имеет счастье носить в своем сердце, куда внедрил их г. Лагарп.
Прохаживаясь вдоль и поперек по саду, мы несколько раз встречали великую княгиню (Елизавета Алексеевна), прогуливавшуюся отдельно.
Великий князь сказал мне, что его супруга, - поверенная всех его мыслей, что одна она знает и разделяет его чувства, но что, после нее, я первое и единственное лицо, с которым, после отъезда своего наставника, он решился о них говорить; что он не может поверить их решительно никому, ибо никто в России еще не способен разделять их или даже понять; что поэтому я должен чувствовать, как для него впредь будет отрадно иметь человека, с которым он может говорить откровенно и с полным доверием.
Этот разговор был пересыпан, как легко себе представить, излияниями дружбы с его стороны, с моей выражениями удивления, благодарности и уверениями в преданности. Он отпустил меня, сказав, что постарается видаться со мною как можно чаще и предписав мне крайнюю осторожность и безусловную тайну, впрочем, позволил мне сообщить брату содержание нашего разговора.
Я оставил его, сознаюсь в том, вне себя, глубоко взволнованный, не зная, сон ли это, или действительность. Как! Русский великий князь, наследник Екатерины, ее любимый внук и воспитанник, тот, кого она, устранив сына, желала возвести после себя на престол, тот, о котором говорили, что в нем возродится Екатерина - этот великий князь ненавидел правила своей бабки и отрекался от них и от ненавистной политики России!
Он страстно любил свободу и правду, он жалел о Польше и хотел бы видеть ее счастливой! Не чудом ли в этой атмосфере, в этой обстановке, могли развиться столь благородные помыслы, столь высокие добродетели?
Я был молод, исполнен восторженных мыслей и чувств; самые необычайные вещи меня не удивляли; я охотно верил всему, что казалось мне величием и добродетелью. Я легко поддался понятному очарованию.
В словах и в поведении этого царственного юноши было столько искренности, чистоты, столько решительности, по-видимому, несокрушимой, столько самозабвения и великодушия, что он показался мне существом избранным свыше, ниспосланным Провидением для блага человечества и моей родины.
Я возымел к нему безграничную привязанность, и чувство, внушенное им мне в эту первую минуту, пережило даже постепенное разрушение возбужденных им надежд; позже оно устояло против всех ударов, нанесённых ему самим Александром, и никогда не погасло, не смотря на все причины, на все печальные разочарования, который могли бы его разрушить.
Я сообщил моему брату о бывшем между нами разговоре и, излив друг перед другом наш восторг и наше удивление, мы вместе предались мечтам о светлом будущем, которое, казалось, раскрывалось перед нами.
Следует припомнить, что в то время так называемые "либеральные" воззрения были гораздо менее распространены, чем теперь, что они еще не проникали во все классы общества и в кабинеты государей, и что все на них похожее, напротив того, клеймилось и предавалось анафеме при Дворах и в салонах большинства европейских столиц, в особенности же в России и в Петербурге, где все воззрения старого французского строя, доведенные до крайности, привились к русскому деспотизму и раболепству.
Встретить среди этих элементов человека, призванного царствовать над этим народом, оказать громадное влияние на Европу, с мнениями столь решительными, столь благородными, столь противоположными существующему порядку, не было ли то самая счастливая, самая знаменательная случайность?
Через сорок лет, оглядывая события, совершившиеся с этого разговора, слишком ясно видишь, сколь мало они соответствовали надеждам, которые были ими в нас вызваны. Это потому, что тогда либеральные идеи являлись для нас в сиянии, которое с тех пор поблекло, и попытки их приложения к делу повели к жестоким разочарованиям, слишком часто повторявшимся.
Французская республика, очнувшись от террора, казалось, шествовала непобедимым шагом к дивной будущности, счастливой и славной. В 1796 и 1797 годах было лучшее ее время. Империя еще не охладила и не сбила с толку самых горячих приверженцев революции.
Пусть представят себе наши польские чувства, наши желания, нашу неопытность, нашу веру в конечный успех правды и свободы, и легко поймут, что в то время мы с восторгом предались самым заманчивым мечтам.
После этого знаменательного разговора, мы, в течении нескольких дней, не находили случая к беседам с великим князем; но, при всякой встрече, мы обменивались дружескими словами, многозначительными взглядами.
Вскоре Двор переехал в Царское Село. Обыкновенно все придворные чины приезжали туда в праздники и воскресные дни, присутствовали у обедни, обедали, проводили вечер.
Иные оставались ночевать и даже проводили по нескольку времени в маленьких домиках, окружавших двор насупротив дворца, и в которых жить было весьма неудобно, либо в городе (где жить было столь же неудобно, но несколько свободнее) в домах, в коих кроме стен, дверей и окон, ничего не было.
Великий князь сперва пригласил нас приезжать почаще в Царское Село, потом и жить в нем, для того, говорил он, чтобы мы имели случай проводить боле времени вместе. Он любил наше общество и искал его, ибо только с нами мог он говорить откровенно и высказывать все свои мысли.
Мы имели право являться в апартаменты дворца, когда Императрица выходила туда по вечерам, участвовать в прогулках и в игре в бары, что повторялось каждый раз, как была хорошая погода, или присоединяться к придворным, собиравшимся под колоннадой, в той части дворца, которую Императрица предпочитала всем прочим и которая соприкасалась с ее внутренними покоями.
В обыкновенные дни, за столом Императрицы обедали лишь дежурные. Однажды мне выпал этот случай. Я был помещён против Екатерины и ей прислуживал, что исполнял довольно неловко.
Мы часто езжали в Царское Село и вскоре поселились в нем почти на все лето. Наши сношения с великим князем были в высшей степени завлекательны. Это было своего рода фран-масонство, коему не оставалась чуждой и великая княгиня.
Близость, возникшая при таких условиях и причина коей была нам столь дорога, вела к разговорам, которые мы прерывали лишь нехотя, обещая друг другу возобновлять их. Политические мнения, который ныне показались бы избитыми общими местами, были тогда животрепещущими новостями; и тайна, которую мы должны были соблюдать, мысль, что это происходит перед глазами Двора, погрязшего в предрассудках абсолютизма, на зло всем этим министрами столь убеждённым в своей непогрешимости, придавала еще более занимательности и соли этим сношениям, которые становились все более частыми и близкими.
Императрица Екатерина смотрела благосклонно на близость, возникавшую между ее внуком и нами двумя; она одобряла это сближение, не угадывая, конечно, ни истинного его повода, ни последствий. Полагаю, что по ее представлениям и по старинным воззрениям на значение аристократии, она сочла полезным привязать к своему внуку влиятельное семейство.
Она не подозревала, что эта дружба укрепит его в мнениях, внушавших ей страх и ненависть и что она будет одной из тысячи причин успеха либеральных идей в Европе, и появления, увы! кратковременного на политической сцене Польши, которую она считала навсегда похороненной.
Одобрение, выказанное императрицей явному благоволению, которое оказывал нам великий князь, заставило молчать всех порицателей и поощрило нас в наших сношениях, и без того столь привлекательных.
Великий князь Константин, из подражания и угодливости императрице, также возымел дружбу к моему брату, стал приглашать его к себе, вводить его насильно в свой семейный круг; но при этих сношениях о политике и речи не было.
Судьба, в этом отношении, не благоприятствовала моему брату; ни один из поводов, сблизивших нас с Александром, не существовал относительно Константина; и его характер, капризный, вспыльчивый, не поддававшийся никакому сдерживанию, кроме страха, внушал мало желания с ним сближаться.
Великий князь Александр попросил моего брата не уклоняться от этого сближения, но только скрывать наши тайные разговоры от Константина, к которому впрочем, он питал братские чувства.
Великий князь, в начале этого лета, жил в большом здании и еще не переселялся в отдельный дворец, расположенный в парке, который велела для него выстроить императрица и который только что был окончен. В течение некоторого времени, посещение этого дворца служило нам целью в наших послеобеденных прогулках.
Великий князь, наконец, переселился туда, и тогда наши свидания стали гораздо более свободными. Он часто оставлял нас обедать у себя, и редко проходил день без того, чтобы один из нас не ходил к нему ужинать, когда из большого дворца разъезжались.
По утрам мы прогуливались пешком, иногда по нескольку верст. Великий князь любил ходить пешком, заходить в окрестные деревни и, тут в особенности, предавался он любимым своим разговорам. Он находился под обаянием едва начинавшейся юности, создающий себе образы, утешающий себя ими, не останавливающийся на невозможностях, строящий бесконечные планы для будущности, коей пределов он не видит.
Мнения его были мнениями школьника (17)89-го года, который желал бы видеть повсюду республику и считал эту форму правления единственно сообразной с желаниями и правами человечества. Хотя я сам в это время был очень восторжен, хотя родился и был воспитан в республике, с жаром принявшей все начала французской революции, однако же, в наших спорах, я держал сторону благоразумия и умерял крайние мнения великого князя.
Между прочим, он утверждал, что наследственность престола - установление несправедливое и нелепое, что верховную власть должен даровать не случай рождения, а приговор всей нации, которая сумеет избрать способнейшего к управлению ею.
Я представлял ему все то, что можно сказать против этого мнения, трудности и случайности избрания, все, что от них претерпела Польша и сколь мало Россия была способна и подготовлена к такому порядку вещей. Я присовокуплял, что на этот раз, по крайней мере, Россия от этого ничего не выиграла бы, ибо она лишилась бы того, кто всех достойнее верховной власти, чьи намерения самые благодетельные и самые чистые.
Об этом пункте у нас шли нескончаемые прения. Иногда, во время наших долгих прогулок, разговор обращался к иным предметам. Дело шло уже не о политике, а о природе: юный великий князь восторгался ее красотами. Нужна была большая склонность к наслаждениям этого рода, чтобы находить их в местности, по которой мы совершали свои прогулки; но так как все в этом мире относительно, то великий князь восхищался цветком, зеленью дерева, открытым видом с небольшого пригорка, ибо нет ничего менее живописного, более некрасивого, как окрестности Петербурга.
Александр любил земледельцев и сельскую красоту крестьянок.
Сельские занятия, сельские труды, жизнь простая и тихая, на хорошенькой ферме, в стране отдаленной и цветущей: вот роман, который ему хотелось осуществить и к которому он постоянно со вздохом возвращался.
Я очень хорошо чувствовал, что такие мечты ему не пристали, что, при столь высоком призвании и для того чтобы произвести в общественном строе великие и счастливые перемены, нужно было более возвышенности, более силы, более веры в себя, чем имел их великий князь: что, в своём положении он заслуживал порицания за то, что желал бы сбросить с себя громадное бремя, ему предназначенное, и вздыхает о досугах спокойной жизни; что сознавать трудности своего положения и страшиться их недостаточно и что следует возгореть пламенным желанием преодолеть их.
Эти размышления приходили мне на ум лишь по временам, да и тогда, когда истина их всего более меня поражала, они не уменьшали моего восторга и моей преданности к великому князю. Его искренность, его прямота, легкость, с которой он предавался прекрасным заблуждениям, имели неотразимую прелесть.
Притом, он был еще так молод, что мог приобрести то, чего ему не доставало; обстоятельства, необходимость могли развить способности, не имевшие ни времени, ни случая обнаруживаться; но его воззрения оставались чистым золотом, и хотя он с тех пор сильно изменился, однако до своей кончины сохранял некоторые вкусы и мнения своей юности.
Многие лица, в особенности из моих соотечественников, упрекали меня впоследствии за то, что я слишком поддался уверениям Александра; я часто отстаивал перед его порицателями искренность и неподдельность его мнений. Впечатление, произведенное первыми годами нашего знакомства, не могло изгладиться.
Нет сомнения, что когда девятнадцатилетний Александр изливал мне, под величайшей тайной и с беззаветностью, облегчавшей его душу, мнения и чувства, скрываемые им от всех, он действительно испытывал эти чувства и потребность с кем-нибудь поделиться ими.
Какое иное побуждение могло тогда быть у него? Кого хотел бы он обмануть? Он, очевидно, повиновался влечению своего сердца и доверял мне истинные свои мысли. Буду иметь случай вернуться к этому предмету, говоря об изменениях, происшедших в характере этого государя.