Продолжение биографии императрицы Марии Федоровны В. С. Шумигорского
В 1791 году опала великого князя Павла Петровича настигла молодого графа Никиту Петровича Панина и, что было особенно чувствительно для Марии Фёдоровны, чету Бенкендорф.
"В 1791 году, пишет Панин, я возвратился в Петербург, чтоб исполнять свою придворную должность. Но я не нашел уже в императорской семье того счастливого единения и согласия, которого я имел счастье быть свидетелем по возвращении своем из армии.
Нелидова уже царствовала, великая княгиня была покинута, оскорбляема и презираема всеми теми, которые желали плыть по течению. Я не следовал этому примеру, мое поведение должно было вызвать неудовольствие. Великий князь употреблял сначала ласки, потом холодность, наконец, угрозы, чтоб привлечь меня в круг обожателей своего идола. Ласки меня не обольщали, угрозы не могли меня устрашить.
Тогда начались коварные метафорические разговоры, которые должны были дать мне понять, что благоволение государя будет ценою слепого исполнения того, чего от меня требовали, т. е. почтения к Нелидовой и презрения к великой княгине. Я отвечал, что не понимаю мистического языка, и гнев удвоился. Так как все внушения достигали меня не прямым путем, а через посредство людей низких, то я испросил объяснений у великого князя.
Оно было дано мне и окончательно повредило мне в его уме. Невозможно доверить перу всего того, что происходило на этом свидании в августе 1791 года; достаточно сказать вам, что мое сопротивление вызвало из уст императора (тогда великого князя) следующие грозные слова: "Путь, которому вы следуете, милостивый государь, может привести вас только к окну, или к двери".
Я отвечал, что не уклонюсь от пути чести и вышел из кабинета, не дожидаясь того знака головой, которым государи желают сказать: - Идите вон".
Вслед за Паниным, удалена была от двора, в ноябре и г-жа Бенкендорф, которую Павел считал главным врагом своим, по вредному влиянию ее на Марию Фёдоровну. Удалившись от двора, г-жа Бенкендорф продолжала однако иметь тайные свидания с великой княгиней у Ржевской (Глафира Ивановна).
Ржевская была в то время больна и не знала, что великий князь выслал г-жу Бенкендорф из города. Когда Павел Петрович узнал о нарушении своего приказания, то не переставал с тех пор сердиться на Ржевскую, считая ее пособницей своих врагов, а г-жа Бенкендорф лишилась пенсии, которую она вместе с мужем (Христофор Иванович Бенкендорф) получала из великокняжеской казны со времени своей свадьбы.
"Мы очень печально проводим свое время, писала Плещееву Мария Федоровна: Нелидова постоянно с нами и более чем когда-либо дерзка и лжива (afrontée). Я только что узнала, что еще третьего дня отдан приказ не платить пенсии Бенкендорфам. Вот еще новое горе для бедных людей! Доводят до нищенства моих друзей, тогда как я прилагаю все усилия облегчить положение той, которая составляет мое несчастье!".
Г-жа Бенкендорф переехала в Дерпт и оттуда переписывалась со своей царственной подругой. Павлу Петровичу не нравилась эта переписка и однажды, он, даже принял меры, чтобы помешать ей, надеясь, что этим способом он может положить предел влиянию Бенкендорф на свою супругу.
Нет сомнений, что личность г-жи Бенкендорф играла в дурных отношениях великокняжеской четы очень важную роль, внушая к себе крайнее нерасположение Павла Петровича. Мария Фёдоровна могла оценить это уже потому, что по отъезде г-жи Бенкендорф цесаревич изменился к лучшему.
"Вы наверно с удовольствием заметите, писала великая княгиня Плещееву, веселое настроение великого князя и его внимание ко мне. Знайте, друг мой, что Бог, видимо проявил себя по отношению ко мне, со времени истории с Бенкендорф, и сердце мое проникнуто признательностью к Верховному Существу.
Я заметила, с истинной благодарностью, всеобщие усилия оживить общество, и действительно это прекрасно. Примите, друг мой, мою искреннюю благодарность. С маленькой мы держимся весьма прилично (sur un pied très honnet); но, признаюсь, с того времени, как мы сошлись с нею таким образом, с ней обращаются свободнее, ласкают ее более и даже перед публикой.
Demoiselle чрезвычайно фальшива: это проявляется во всем, что она рассказывает; но все это не смущает меня: я буду следовать по своему пути в убеждении, что он угоден Богу".
Неудовольствие на Нелидову происходило и оттого, что она не отвечала Бенкендорф на письмо ее с просьбой о заступничестве; а между тем, письмо это, в черновом своем виде, составлено было для Бенкендорф самой Марией Фёдоровной. Великая княгиня, по-прежнему проявляла живейшее участие к Бенкендорфам: продавала их дом в Павловске, ходатайствовала за X. И. Бенкендорфа, уже произведённого, по ее просьбам, в генералы, а затем взяла на себя заботы по воспитанию детей Бенкендорфов.
Разумеется, что все это не могло нравиться великому князю. Тем не менее, жизнь великокняжеского двора стала спокойнее и веселее. Нелидова однако, ясно видела, что не пользуется доверием Марии Фёдоровны и задумала оставить двор. Со своей стороны, великая княгиня, находившаяся в то время в ожидании родов, писала Плещееву:
"Вы будете смеяться над моей мыслью, но мне кажется, что при каждых моих родах Нелидова, зная, как они бывают у меня трудны и что они могут быть для меня гибельны, всякий раз надеется, что она сделается вслед затем "второй m-me де Ментенон".
Поэтому, друг мой, приготовьтесь почтительно целовать у неё руку и особенно займитесь вашей физиономией, чтобы она не нашла в этом почтении насмешки или злобы. Я думаю, что вы будете смеяться над моим предсказанием, которое, впрочем, вовсе не так глупо".
В то время, когда Нелидова, минуя цесаревича, от которого могла ожидать препятствий, 25 июня 1792 года непосредственно обратилась к императрице (Екатерина II) с просьбой "об увольнении от придворной должности и о дозволении удалиться в Смольный монастырь, куда она, по ее выражению, принесла бы свое сердце чистым по-прежнему", Мария Фёдоровна считала и желание, и просьбу Нелидовой одной лишь "комедией, желанием, как объясняла она, сделаться более интересной и заставить себя удерживать".
И Мария Фёдоровна могла лишь укрепиться в этом мнении, когда Павел Петрович заставил Нелидову отказаться от своего намерения.
"Удаление Нелидовой, говорит современник, передавая известие о ее просьбе, удовлетворит желаниям всех честных людей и заставит забыть огорчения, которые причинила великой княгине вся эта история. Высокие добродетели великой княгини заставили всех сочувственно отнестись к ней; нет женщины, которая более ее заслуживала бы лучшей судьбы.
В обществе ходили слухи, что удаления Нелидовой требовал от Павла Петровича, в интерес Марии Фёдоровны, даже митрополит Петербургский Гавриил".
Рождение великой княжны Ольги Павловны (умерла 4-х лет), последовавшее 9 месяцев спустя по удалению г-жи Бенкендорф, 11 июля 1792 году, также доставило Марии Фёдоровне немало огорчений.
Как всегда, Екатерина присутствовала при родах великой княгини, не спала две ночи и много беспокоилась. Но императрица ожидала третьего внука, и появление 5-й внучки не могло ее обрадовать. Когда палили из пушек при наречении имени, императрица сказала: "faut-il faire tant de bruit pour une fichue demoiselle" (неужели действительно нужно поднимать такой шум из-за какой-то девчонки)!
"Много девок, всех замуж не выдадут, состарятся в девках", говорила она Храповицкому (Александр Васильевич), и когда он затем прочел ей просьбу о пособии некоего Пизани, у которого было семеро детей, Екатерина тотчас сказала:" Не два ли сына и пять девок? M'entendez-vous?". Свое неудовольствие выразила она весьма наглядно для общества, не сделав по случаю крестин Ольги Павловны никаких обычных наград.
В эти времена великая княгиня, конечно, находила утешение в развивающейся жизни своих детей. В письмах в Германию, к родителям, она все чаще и чаще упоминает о детях.
"В особенности, я довольна, писала она 24 сентября 1791 года, моим старшим сыном, который уже способен здраво понимать вещи; он также развит нравственно и физически; он развит физически уже настолько, что через 2 года (Александру Павловичу было в это время всего 14 лет), по всей вероятности, будет уже женат.
Об его росте вы можете судить из того, что он выше меня на ширину пальца... Он очень впечатлителен и, несмотря на молодость свою, хорошо понимает те обязанности, которые влечет за собой брак.
У него чрезвычайно красивая фигура и, говоря по правде, он прекрасен с головы до ног. Александру чужды резкие выходки и непоследовательность Константина, у которого, однако доброе сердце.
Моя старшая дочь (Александра) - это маленькая положительная особа, мягкая, чувствительная и разумная; она очень мила, хотя и не красавица. Зато Елена удивительно хороша; она чрезвычайно добра, но чересчур резва. Мария блещет умом и обладает прекрасным сердцем, но ее красивой наружности повредила оспа. Екатерина - это маленькая красивая куколка, душка, очень смешная; как самая младшая, она избалованное, дитя мамаши. Признаюсь, что я часто играю с ней; она так чувствительна к ласке и сама ласкается до того мило, что я всегда готова играть с нею".
Мария Фёдоровна не имела решающего голоса в воспитании своих дочерей: из писем ее к Плещееву видно, например, что "назначение к великим княжнам, даже низших должностных лиц, зависело исключительно от выбора императрицы и от указаний г-жи Ливен (Шарлотта Карловна), и Мария Фёдоровна могла осуществлять свои желания в этом отношении не иначе, как с согласия и при посредничестве "de la générale" (так называла она в это время воспитательницу своих дочерей.
Ливен, однако, старалась всячески облегчить щекотливое положение Марии Фёдоровны и, пользуясь полным доверием Екатерины, в то же время, своими действиями, не только не возбуждала неудовольствия великой княгини, но и умела заслужить, навсегда, ее благодарность и дружбу.
Впрочем, малолетние великие княжны, не могли, конечно, обращать на себя такого внимания бабушки, родителей и всего русского общества, как молодые великие князья Александр и Константин Павловичи, уже выходившие из отроческого возраста и подававшие столько надежд своей венценосной бабушке.
По характеру и наружности это были портреты своих родителей: женственной красотою и спокойным, мягким характером Александр напоминал Марию Фёдоровну, тогда как, некрасивые очертания лица и добрый, но в высшей степени причудливый нрав Павла, нашли себе полное выражение в Константине.
Отданные для воспитания на руки Салтыкову (Николай Иванович) и Фредерику Лагарпу, Александр и Константин Павловичи, по семейному своему положению, находились в самых неблагоприятных условиях, для нравственного развития.
К детям предъявлялись противоречивые требования, и они, привыкая "с недоверием относиться к их разумности", заботились лишь о том, чтобы внешней покорностью избегать неприятных последствий ослушания. Оттого с течением времени в Александре выработалось умение владеть собой и способность "чутко прислушиваться к желаниям и мыслям окружавших его лиц", чтобы действовать сообразно воспринятым впечатлениям.
При таких условиях, не могло быть и речи "о самостоятельности и энергии". Мысли и действия Александра Павловича были почти всегда лишь "отзвуком чужих мыслей и действий", с которыми, он, почему-либо, находил "нужным сообразоваться в данное время"; он не столько жил сам, сколько наблюдал за жизнью других.
Екатерина, восхищаясь любимым внуком, при своей наблюдательности, не могла, конечно, не заметить этой уклончивости в его характере; но, в своем ослеплении, она давала ей благоприятное, для внука, объяснение.
"Мальчик этот, писала она Гримму, соединяет в себе множество противоположностей, отчего чрезвычайно любим окружающими. Сверстники легко сходятся с ним в понятиях и охотно за ним следуют... Когда я заговорю с ним о чем-нибудь дельном, он понимает, слушает и отвечает с одинаковым удовольствием; заставляю я его играть в жмурки, он и на это готов. Все им довольны, и я также".
От бабушки воспринял Александр и ту "обворожительную любезность обращения с окружающими", которая создала ему впоследствии множество поклонников и особенно поклонниц; но в основе этой любезности Александра лежало не столько чувство уважения к человеческому достоинству и снисхождения к человеческим слабостям, сколько рано сложившееся убеждение в людской испорченности, привычка скрывать свои истинные чувства и постепенно укоренявшееся сознание, что "управлять людьми легче всего, угождая их слабостям".
Продолжение следует