Я стояла на крыльце старой дачи и слышала каждое слово. Деревянная дверь всегда была тонкой, а голос свекрови — резким, как лезвие.
— Эта дача перейдёт только моему сыну. Только Андрею. Никаких совместных документов, никаких «семейных» владений. Ты меня поняла, Серёжа?
Мой муж что-то пробормотал в ответ. Неразборчиво. Покорно.
Я сжала в руке пакет с продуктами — помидоры, огурцы, хлеб из той самой пекарни на станции, которую свекровь так любила. Приехала сюда после ночной смены в больнице, не спала двадцать часов, чтобы помочь убрать участок перед началом дачного сезона. Моему Тёме пятнадцать, он остался дома один — я торопилась вернуться к ужину.
А тут — это.
Свекровь говорила про Андрея. Младшего брата моего мужа. Который в жизни не держал в руках лопату, зато умел занимать деньги и пропадать на месяцы. У которого двое детей от разных женщин, и ни одного — рядом. Которому всё прощалось, потому что он «артистичный», «ранимый», «не приспособленный к жизни».
А мой Серёжа — старший, ответственный, надёжный — всегда был в тени. Мы с ним двадцать лет вместе. Строили, вкалывали, каждое лето сюда приезжали, крышу перекрывали, фундамент укрепляли. Тёма здесь вырос — его первые шаги были по этой самой террасе.
И теперь — только Андрею.
Я развернулась и пошла к калитке. Пакет оставила на ступеньках. Руки тряслись. В голове был только один вопрос: а Серёжа что ответит?
Он вышел через пять минут. Увидел меня у машины. Лицо серое, виноватое.
— Лен, ты чего здесь?
— Слышала всё, — сказала я. — Абсолютно всё.
И тогда он не стал отрицать. Просто опустил глаза.
ЧАСТЬ 1
Дорога домой заняла час. Серёжа вёл молча, я смотрела в окно. Весенний лес вдоль Ярославского шоссе был таким красивым — молодая зелень, первые одуванчики на обочинах, солнце пробивалось сквозь берёзы. А внутри меня всё горело.
Я вспоминала. Каждое лето. Каждый майский приезд, когда мы с Серёжей чистили колодец, белили стены, выкорчёвывали старые пни. Как я, беременная Тёмой, таскала вёдра с водой, потому что водопровода тогда не было. Как мы с сыном сажали яблони — десять саженцев, и все прижились. Как я по ночам, после смен в больнице, шила шторы для веранды, чтобы свекрови было уютно.
Свекровь. Вера Павловна. Учительница математики на пенсии, вдова уже восемь лет. Жила одна в Москве, в той самой квартире на Соколе, куда я когда-то пришла невестой. Тогда она встретила меня прохладно: «Медсестра? Ну что ж, хоть не алкоголичка».
Я сглотнула обиду. Думала — заслужу. Рожала Тёму тяжело, три дня, но никого не побеспокоила лишний раз. После родов на работу вышла через четыре месяца — декрет не могли себе позволить, Серёжа тогда с завода уволился, искал новое место. Я тянула семью. А свекровь приезжала раз в месяц, смотрела на внука и говорила: «Худенький какой. Ты кормишь его нормально?»
Андрей тогда жил с первой женой. Или со второй? Я сбилась со счёта. Он работал промоутером, потом ивент-менеджером, потом вообще куда-то пропал на полгода — говорили, в Питер уехал «за творчеством». Вернулся без денег, без работы, но с новой пассией. Вера Павловна плакала, а потом говорила: «Он такой чувствительный. Не для этого мира».
Я прикусила губу. Серёжа свернул на нашу улицу — хрущёвки, детская площадка, гаражи. Наш район — обычный, рабочий, где все друг друга знают. Мы с Серёжей здесь со студенчества живём, сначала снимали комнату, потом кооперативную двушку выбили. Тёма вырос во дворе, на турниках, с соседскими мальчишками.
— Лен, — наконец заговорил Серёжа, когда мы припарковались. — Она просто… ну, ты же знаешь, какая мама. Она переживает за Андрея. Он один, без семьи, без стабильности. А у нас всё есть.
Я повернулась к нему. Медленно. Посмотрела в глаза.
— У нас всё есть? Серёж, мы двадцать лет в эту дачу вкладывали. Ты сам крышу перекрывал, помнишь? Упал тогда с лестницы, руку сломал. Я тебя в травмпункт везла, ты орал от боли, а на следующий день опять туда поехал — доделывать. Потому что «маме нельзя в дождь, крыша течёт». А Андрей где был?
Серёжа отвёл взгляд.
— Он… ну, он не умеет это. У него руки не оттуда.
— Зато руки есть, чтобы занимать у тебя деньги и не отдавать. Сколько он тебе должен? Двести? Триста тысяч?
Тишина.
— Четыреста, — тихо сказал Серёжа.
Я выдохнула. Вышла из машины. Хлопнула дверью сильнее, чем хотела. Поднялась на третий этаж по исцарапанным ступенькам, открыла дверь. Тёма сидел за компьютером, в наушниках. Обернулся, улыбнулся.
— Мам, привет! Как съездили?
Я обняла его. Крепко. Мой мальчик. Высокий, худой, с серёжкиными глазами и моим упрямым подбородком. Он мечтал стать программистом, учился хорошо, помогал мне по дому, не капризничал. Он любил эту дачу. Каждое лето просил: «Когда поедем? Я хочу на велике покататься, там дороги классные».
И вот теперь — эта дача будет не наша.
— Всё нормально, солнышко, — сказала я. — Ужинать будешь?
Серёжа вошёл следом. Разулся. Прошёл в комнату. Я пошла на кухню, включила чайник. Руки всё ещё тряслись.
Телефон завибрировал. Сообщение от коллеги: «Лена, завтра можешь подмену взять? Очень надо».
Я посмотрела на экран. Завтра суббота. Я хотела с Тёмой в кино сходить — он просил, мы давно не были вместе. Но подмена — это деньги. Двойная ставка. Нам деньги нужны. Всегда нужны.
Я написала: «Хорошо».
Положила телефон. Села за стол. Посмотрела в окно — вечерело, фонари зажглись, кто-то гулял с собакой внизу. Обычная жизнь. А у меня внутри всё рушилось.
Серёжа вышел через полчаса. Сел напротив.
— Лен, давай поговорим.
— Давай.
Он потёр лицо ладонями.
— Мама права в одном. Андрею действительно некуда идти. У него съём, он еле концы с концами сводит. А дача — это хоть какая-то опора. Она не хочет, чтобы он на улице оказался.
— А мы? — спросила я тихо. — Мы-то при чём? Это наша семейная дача. Тёмина дача. Он там вырос.
— Но юридически она мамина. Она сама её купила, когда папа ещё был жив. На её имя.
— И мы двадцать лет её содержали. За свои деньги. За мой труд.
Серёжа молчал.
— Серёж, — я наклонилась к нему. — Ты хоть раз ей сказал «нет»? Хоть раз?
Он поднял глаза. В них была такая усталость, что мне стало страшно.
— Она моя мать, Лен.
— А я? Я кто?
Он не ответил.
Я встала. Пошла в ванную. Включила воду. Села на край ванны и заплакала — тихо, чтобы Тёма не услышал.
На следующий день я встала в пять утра и поехала на подмену. В больнице было спокойно — суббота, плановых операций мало, только дежурная смена. Я меняла капельницы, проверяла давление у бабушек в палатах, разносила лекарства. Одна из пациенток — Зинаида Ивановна, семьдесят восемь лет, перелом шейки бедра — вдруг спросила:
— Девонька, ты чего такая грустная? Муж изменил?
Я улыбнулась.
— Нет. Свекровь.
Она хмыкнула.
— Это хуже. Мужа выгнать можно, а свекровь — она навсегда.
Я почему-то рассказала. Коротко. Про дачу, про Андрея, про несправедливость. Зинаида Ивановна слушала и кивала.
— Знаешь, милая, — сказала она, когда я закончила. — Я всю жизнь прожила с такой же свекровью. Младшего сына боготворила, а моего мужа — старшего — как прислугу держала. Я молчала. Терпела. Думала — авось, распрямится он, скажет ей. Не сказал. Умер в пятьдесят два от инфаркта. Знаешь, о чём я жалею? Что молчала. Надо было стоять за своё. За семью. За детей.
Я вернулась домой в девять вечера. Тёма спал. Серёжа сидел на кухне с ноутбуком — работал. Я прошла мимо, даже не поздоровалась. Легла, не раздеваясь.
А в понедельник позвонила Вера Павловна.
— Леночка, приезжай ко мне. Надо поговорить.
Голос был сладкий. Почти ласковый. Я насторожилась.
— О чём?
— О даче. О семье. Приезжай, я пирог испекла.
Я положила трубку. Посмотрела на Серёжу. Он стоял в дверях.
— Поедешь? — спросил он.
— А ты как думаешь?
— Мама хочет всё объяснить. Нормально. По-человечески.
Я засмеялась. Зло.
— По-человечески? Серёж, она вообще считает меня человеком?
Он ничего не ответил.
Я поехала. Потому что хотела услышать. Хотела понять — неужели это правда? Неужели двадцать лет моей жизни, моего труда, моих надежд — просто вычеркнут?
Вера Павловна встретила меня в домашнем халате, с улыбкой. Квартира пахла яблочным пирогом и старыми книгами.
— Леночка, проходи, садись. Чай будешь?
Я села. Молча. Она суетилась, разливала чай в чашки с позолотой — сервиз ещё советский, из-под неё никто не смел пить, кроме гостей.
— Я хотела с тобой поговорить, — начала она, усаживаясь напротив. — О даче. Я знаю, ты расстроилась. Но пойми, это решение взвешенное.
— Взвешенное, — повторила я.
— Да. Андрей сейчас в трудной ситуации. Он потерял работу, снимает комнату за двадцать тысяч. У него нет ничего своего. А Серёжа — у него семья, квартира, стабильность. Вы справитесь. А Андрюше дача — это шанс. Он там сможет жить летом, экономить на съёме, может, даже бизнес какой запустит — ягоды продавать, мёд…
Я слушала и не верила своим ушам.
— Вера Павловна, — перебила я. — А то, что мы двадцать лет эту дачу содержали, вам не важно?
Она поджала губы.
— Лена, вы содержали, потому что пользовались. Каждое лето отдыхали. Это нормально.
— Отдыхали? Я крышу перекрывала. Серёжа фундамент заливал. Тёма с нами яблони сажал. Это называется «отдыхали»?
— Ну, вы же для себя старались. Для комфорта.
Я встала. Руки опять задрожали.
— Я поняла. Спасибо за чай.
— Лена, подожди! — она тоже встала. — Ты не так поняла. Я не хочу обидеть. Просто… ну, ты же умная женщина. Пойми материнское сердце. Андрей — он слабый. Ему нужна поддержка. А Серёжа сильный. Он справится и без дачи.
— Серёжа справится, — повторила я. — А его сын? Его семья? Мы — мы тоже справимся?
Вера Павловна отвела взгляд.
— У вас всё будет хорошо. Вы молодцы. Я верю в вас.
Я вышла, не попрощавшись. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Москва гудела — машины, люди, суета. А я стояла и понимала: справедливости не будет. Её просто нет.
Телефон завибрировал. Сообщение от незнакомого номера:
«Лена, это Андрей. Можем встретиться? Хочу поговорить. Серёжа дал твой номер».
Я замерла.
ЧАСТЬ 2
Андрея я видела последний раз года три назад — на дне рождения Веры Павловны. Он приехал с очередной девушкой, яркой и шумной, которая всё фотографировала для соцсетей. Тогда Андрей выглядел хорошо — загорелый, в модной куртке, с новым айфоном. Говорил про какой-то стартап, про инвесторов, про «большие перспективы». Серёжа слушал молча, а я видела, как он сжимает кулаки под столом.
После того дня рождения Андрей попросил у Серёжи взаймы сто тысяч. «На месяц, братан, клянусь, верну с процентами». Не вернул. Потом ещё попросил. И ещё.
И вот теперь — сообщение.
«Можем встретиться? Хочу поговорить».
Я стояла на улице возле дома Веры Павловны и думала. Удалить? Проигнорировать? Но любопытство оказалось сильнее. Я набрала: «Где и когда?»
Ответ пришёл мгновенно: «Завтра, 15:00, кофейня на Маяковской. Я угощаю».
Я усмехнулась. «Я угощаю» — от человека, который должен нам четыреста тысяч.
Дома Серёжа спросил, как прошёл разговор с матерью. Я пожала плечами:
— Как обычно. Андрей — бедный и несчастный, мы — богатые и сильные. Всё по классике.
Он вздохнул.
— Лен, ну что ты хочешь от меня? Чтобы я с матерью поругался? Чтобы разорвал отношения?
— Я хочу, чтобы ты защитил свою семью, — сказала я. — Хоть раз. Просто один раз встал и сказал: «Мама, это несправедливо». Неужели это так трудно?
Он молчал. Потом тихо произнёс:
— Она старая. Ей семьдесят один. Я не хочу, чтобы она переживала.
— А я? Мне тридцать девять. Я могу переживать?
Он ушёл в комнату. Закрыл дверь. Я осталась на кухне одна. Села, уткнулась лицом в ладони. Тёма вышел — он всё слышал.
— Мам, — он подошёл, обнял меня за плечи. — Не расстраивайся. Ну и не надо нам эта дача. Мы и так нормально.
Я погладила его по руке.
— Солнышко, дело не в даче. Дело в справедливости.
— А что справедливо? — спросил он. Серьёзно. По-взрослому. — Бабушка имеет право распоряжаться своим имуществом, так ведь?
Я посмотрела на сына. Умный мальчик. Взрослеет быстро. Может, слишком быстро.
— Имеет, — согласилась я. — Но есть ещё понятие благодарности. Уважения. Когда ты двадцать лет вкладываешься во что-то, ты рассчитываешь, что это будет учтено. Хотя бы замечено.
Тёма кивнул.
— Понял. Но мам, может, не надо воевать? А то папа совсем грустный ходит.
Я обняла его. Крепко.
— Я не воюю. Я просто пытаюсь понять.
На следующий день я взяла отгул — редкость для меня, обычно я вкалывала даже с температурой. Поехала на Маяковскую. Кофейня была из тех модных — индустриальный дизайн, дорогой кофе, посетители в наушниках с макбуками. Я в своей медсестринской куртке и старых джинсах чувствовала себя не в своей тарелке.
Андрей уже сидел за столиком у окна. Узнала сразу — те же черты лица, что у Серёжи, но какое-то другое выражение. Более хищное. Он махнул рукой, улыбнулся. Я подошла.
— Лена, привет! Спасибо, что пришла. Садись, что будешь пить?
— Американо, — сказала я. — Без сахара.
Он заказал, вернулся. Сел напротив, изучающе посмотрел.
— Ты не изменилась. Всё такая же собранная.
— Андрей, давай без прелюдий. Зачем ты меня позвал?
Он засмеялся.
— Прямолинейная. Это я всегда в тебе ценил. Ладно, слушай. Я знаю, что ты в курсе про дачу. Мама мне рассказала, что ты приезжала. И я хочу, чтобы между нами не было недопонимания.
— Какого недопонимания? Всё предельно ясно. Дача — тебе, мы — в пролёте.
Он покачал головой.
— Не так. Лена, я понимаю, вы с Серёгой много вложили. Реально много. Я это ценю. И я хочу компенсировать.
Я подняла бровь.
— Компенсировать? Ты серьёзно?
— Абсолютно. Смотри, я сейчас запускаю проект. Онлайн-курсы по дизайну. У меня есть партнёр, инвестор заинтересовался. Если всё выстрелит — а оно выстрелит, я уверен — я верну Серёге все долги. И вам ещё отдельно заплачу. За дачу. Честно.
Я смотрела на него и не знала — смеяться или плакать.
— Андрей, ты понимаешь, что я это уже слышала? Сто раз. «Проект», «инвесторы», «выстрелит». А потом — тишина. И новая просьба занять денег.
Он нахмурился.
— Лена, я изменился. Правда. Последние два года были тяжёлыми. Я многое переосмыслил. Я понял, что надо брать ответственность. И дача — это мой шанс. Я туда перееду, буду экономить на аренде, все деньги в проект. Через год — максимум два — я встану на ноги и расплачусь со всеми.
— А если не выстрелит?
— Выстрелит.
— А если нет?
Он замолчал. Потом сказал тише:
— Лена, я знаю, ты меня не любишь. И не уважаешь. И понятно почему. Но поверь, я не враг вам. Я просто… я всю жизнь в тени Серёги был. Он — правильный, ответственный, золотой сын. А я — неудачник. Мама меня жалеет, а не любит. Она мне дачу оставляет не потому, что я молодец, а потому, что считает, что я иначе пропаду. Понимаешь, как это унизительно?
Я вдруг увидела в его глазах что-то настоящее. Боль. Усталость. Может, он действительно страдал? Может, я слишком жестока?
Но потом вспомнила. Четыреста тысяч долга. Серёжины бессонные ночи. Мои лишние смены. Тёмины слова: «Мам, не надо мне новый телефон, старый ещё работает» — потому что он видел, как мы экономим.
— Андрей, — сказала я медленно. — Я не знаю, любит ли тебя мама или жалеет. Это между вами. Но я знаю точно: ты задолжал нам огромные деньги, и вместо того, чтобы их вернуть, ты получаешь ещё и дачу. Это называется справедливость?
Он сжал челюсти.
— Я верну. Обещаю.
— Обещания у тебя дорогого стоят.
Мы допили кофе молча. Когда я встала, он вдруг спросил:
— А Серёга что говорит? Он согласен?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Серёга молчит. Как всегда.
Вышла из кофейни. На улице моросил дождь. Я шла к метро и думала: а что, если Андрей прав? Что, если он действительно изменился, и это его последний шанс? Может, надо отпустить? Простить?
Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Я ответила.
— Алло?
— Здравствуйте, это Елена Сергеевна? Мама Артёма?
Сердце ёкнуло.
— Да, я. Что-то случилось?
— Это завуч школы. Не волнуйтесь, всё в порядке, но нам нужно с вами встретиться. Завтра, если можно. По поводу вашего сына.
— Что с ним?
— Лучше при встрече. Это не срочно, но важно.
Я записала время — завтра после обеда. Положила трубку. Руки опять дрожали.
Дома Тёма сидел в комнате, делал уроки. Я заглянула.
— Всё нормально, солнышко?
Он обернулся, улыбнулся.
— Да, мам. А что?
— Школа звонила. Сказали, приехать надо. Ты что-то натворил?
Он нахмурился.
— Нет. Я вообще не понимаю, зачем они звонят.
Я присмотрелась. Он был спокоен. Искренне удивлён. Значит, не драка, не прогулы.
— Ладно, завтра разберёмся.
Серёжа пришёл поздно. Я рассказала про встречу с Андреем. Он выслушал, кивнул.
— И что ты ему сказала?
— Что он должен нам четыреста тысяч, и никакие проекты это не отменяют.
Серёжа усмехнулся горько.
— Он не вернёт. Никогда. Я давно понял.
— Тогда зачем ты ему давал?
— Потому что он брат.
Я села рядом. Взяла его за руку.
— Серёж, а я кто? И Тёма?
Он сжал мою руку в ответ.
— Вы — моя семья. Вы — самое важное. Но мама… она не поймёт. Она не простит, если я откажу Андрею.
— А нас она простит? Нас можно обижать?
Он молчал. И в этом молчании я вдруг увидела всё. Всю нашу жизнь. Все эти годы, когда я тянула, когда терпела, когда молчала, надеясь, что справедливость восторжествует. А её не было. И не будет. Потому что Серёжа не станет бороться. Он будет мяться, извиняться, страдать — но не встанет стеной за нас.
Я легла спать, но не уснула. Ворочалась до утра.
А на следующий день поехала в школу.
Завуч — женщина лет пятидесяти, в строгом костюме — встретила меня доброжелательно, но серьёзно.
— Елена Сергеевна, спасибо, что нашли время. Присаживайтесь. Я хотела с вами поговорить о Тёме. У нас есть некоторые… наблюдения.
Я напряглась.
— Какие наблюдения?
— Понимаете, Артём — отличный ученик, ответственный, спокойный. Но в последнее время он стал замкнутым. На переменах сидит один, на контакт идёт неохотно. Классная руководительница заметила, что он похудел. И вчера на уроке физики он вдруг расплакался. Просто сидел и плакал. Когда учитель спросил, что случилось, сказал: «Всё нормально» — и вышел.
У меня похолодело внутри.
— Я… я не знала.
— Мы понимаем, что, возможно, дома какие-то сложности. Мы не хотим вмешиваться, но ребёнку нужна поддержка. Может, стоит обратиться к психологу?
Я кивнула машинально.
— Да. Конечно. Спасибо.
Вышла из школы как в тумане. Тёма плакал. Мой мальчик. Он всё видел, всё слышал, всё понимал. И молчал. Как отец. Терпел. Как я.
Я достала телефон. Набрала Серёжу.
— Нам надо серьёзно поговорить. Сегодня. Я жду тебя дома к шести. И чтобы ты был готов слушать.
Он приехал вовремя. Тёму я отправила к соседскому мальчишке — «поиграй там часок». Мы остались одни.
Я рассказала про школу. Про слёзы сына. Серёжа побледнел.
— Я не знал… я думал, он не обращает внимания…
— Он всё видит! — я повысила голос. Не сдержалась. — Он видит, как мы ссоримся. Как ты мнёшься между матерью и женой. Как я тяну всё одна. И он переживает. Потому что он ребёнок, Серёжа! Ему пятнадцать! Ему нужна стабильность, а у нас — дерьмо!
— Не ругайся.
— Я буду ругаться! Потому что хватит! Хватит молчать, хватит терпеть! Мы теряем сына!
Серёжа закрыл лицо руками. Плечи задрожали.
— Я не знаю, что делать, — прошептал он. — Я правда не знаю.
Я подошла. Села рядом. Обняла.
— Тогда давай решим вместе. Но сначала ты должен выбрать. Либо ты с нами. Либо ты с ними.
Он поднял голову. Глаза красные.
— Не ставь меня перед выбором.
— Жизнь ставит, — сказала я. — Не я.
Мы сидели молча. А потом телефон зазвонил. Серёжин. Он глянул на экран. Побледнел ещё сильнее.
— Мама, — сказал он.
— Не бери.
— Я должен.
Он взял трубку. Говорил коротко: «Да… понятно… хорошо… я подумаю».
Положил. Посмотрел на меня.
— Она хочет, чтобы мы в эту субботу приехали на дачу. Всей семьёй. Чтобы «попрощаться с местом» перед тем, как она переоформит документы на Андрея.
Я застыла.
— Попрощаться?
— Да. Она сказала — «по-хорошему, красиво, чтобы не было обид».
Что-то внутри меня щёлкнуло. Холодно. Чётко.
— Серёж, — сказала я спокойно. — Я туда не поеду. И Тёму не повезу. Если ты хочешь — езжай. Но нас оставь в покое.
Он открыл рот, но я подняла руку.
— Всё. Я устала.
И вышла на балкон. Закрыла дверь. Села на старый табурет и заплакала. Долго. Горько.
А за спиной, в квартире, Серёжа звонил матери и говорил, что мы приедем.
ЧАСТЬ 3
Суббота выдалась солнечной. Одна из тех майских суббот, когда всё кажется обманчиво лёгким и светлым — воздух тёплый, птицы поют, листва ярко-зелёная. Такая погода, от которой становится ещё больнее, когда внутри темно.
Я проснулась рано. Серёжа спал на диване в гостиной — после того разговора мы больше не ложились в одну кровать. Я встала, оделась, заварила кофе. Тёма вышел из комнаты с заспанным лицом.
— Мам, мы правда туда едем?
Я кивнула.
— Папа настоял.
— А зачем? Чтобы нас унизили?
Я вздрогнула. Тёма никогда так не говорил. Он был мягким, деликатным мальчиком. А сейчас в его голосе звучала злость.
— Солнышко, не надо так. Бабушка… она просто…
— Она несправедливая, — перебил он. — И папа — слабый. Мам, прости, но это правда. Почему он не может за нас постоять?
У меня не было ответа.
Мы выехали в десять. Серёжа вёл молча, я смотрела в окно, Тёма сидел сзади в наушниках. Привычная дорога — Ярославка, знакомые повороты, сосновый лес, деревянные дома по обочинам. Сколько раз мы так ехали — с радостью, с ожиданием отдыха, с планами на лето. А сейчас каждый километр давил.
Дачу я увидела издалека. Старый деревянный дом с покосившейся верандой, яблони, которые мы с Тёмой сажали, забор, который Серёжа красил каждый год. Всё родное. Всё наше. И вот теперь — чужое.
У калитки стояла машина Андрея — подержанная «Киа», потёртая. Значит, он уже здесь.
Мы вышли. Серёжа молча пошёл к дому. Я взяла Тёму за руку.
— Держись, солнышко. Пару часов — и домой.
Он кивнул.
Веру Павловну мы застали на террасе. Она сидела за столом, накрытым вышитой скатертью — тоже моя работа, я её три вечера вышивала. На столе — пирожки, чай, варенье. Рядом с ней Андрей — в джинсах и рубашке, расслабленный, с улыбкой.
— А, вот и вы! — Вера Павловна встала, раскинула руки. — Проходите, садитесь. Я пирожков напекла, с капустой и с яблоками.
Я села. Серёжа сел. Тёма устроился на краю скамейки, отвернувшись.
— Ну что, дорогие мои, — начала свекровь торжественно. — Я вас собрала, чтобы всё обсудить. По-семейному. Без обид. Я приняла решение — дача переходит Андрею. Документы подготовлены, на следующей неделе пойдём к нотариусу. Но я хочу, чтобы мы расстались с этим местом красиво. Чтобы все поняли — это не против кого-то, а для кого-то.
Я посмотрела на Серёжу. Он молчал, уткнувшись в тарелку.
— Серёженька, — продолжила Вера Павловна. — Ты ведь понимаешь, правда? Андрюше сейчас трудно. А у тебя всё есть.
— Да, мама, — тихо сказал Серёжа.
— А ты, Леночка? — она повернулась ко мне. — Ты ведь не в обиде?
Я медленно подняла глаза.
— Нет, Вера Павловна. Я не в обиде. Я в шоке.
Она нахмурилась.
— В шоке? Почему?
— Потому что я двадцать лет вкладывалась в это место. Не отдыхала здесь — работала. Каждое лето. Каждые выходные. Я шторы шила, грядки копала, забор красила. Мой сын здесь вырос. И вот теперь вы говорите мне: «Расстаёмся красиво». Как будто это ресторан, а не кусок нашей жизни.
Воцарилась тишина. Андрей кашлянул неловко. Вера Павловна сжала губы.
— Лена, я понимаю твои чувства, но…
— Нет, — перебила я. — Вы не понимаете. Потому что если бы понимали, то хотя бы спросили бы наше мнение. Хотя бы предложили компенсацию. Хотя бы сказали «спасибо». Но вместо этого вы устроили… прощальный обед. Как будто мы — гости. А не семья.
— Лена! — Серёжа схватил меня за руку. — Не надо.
Я высвободилась.
— Надо. Потому что если не сейчас — то никогда.
Вера Павловна встала. Лицо побелело.
— Ты смеешь мне грубить? В моём доме?
— Это не ваш дом, — я тоже встала. — Это наш дом. Наш с Серёжей. С Тёмой. Мы его построили. Не вы. Вы только заплатили за землю тридцать лет назад. А всё остальное — наше. Наши руки. Наши деньги. Наша жизнь.
— Мама, — Андрей тоже поднялся. — Давай успокоимся…
— Ты молчи! — я развернулась к нему. — Ты вообще здесь ни разу не был, кроме как «в гости». Ты ни одного гвоздя не забил. Ты только брал. Деньги у брата, дачу у матери, всё подряд. И ничего не отдавал.
— Лена, хватит! — Серёжа вскочил, схватил меня за плечи. — Прекрати, пожалуйста!
Я посмотрела на него. В глазах — паника, стыд, мольба. Он боялся. Боялся скандала, боялся разрыва, боялся выбирать.
И я вдруг поняла: он не изменится. Никогда. Он так и будет мяться, извиняться, пытаться угодить всем. А я так и буду тянуть. Одна.
— Тёма, — позвала я. — Собирайся. Мы уезжаем.
— Лена, не надо! — Вера Павловна шагнула ко мне. — Я не хотела тебя обидеть! Я правда ценю то, что вы сделали! Но дача — моя, и я имею право…
— Имеете, — кивнула я. — Только знаете что? Право — это одно. А совесть — другое. Можно иметь право и быть при этом несправедливым. И вот это — про вас.
Я развернулась и пошла к калитке. Тёма бросился за мной. Серёжа остался стоять посреди террасы — растерянный, бледный.
— Серёжа! — крикнула мать. — Ты куда? Останови её!
Он посмотрел на меня. Потом на мать. Потом опять на меня.
— Лен, подожди…
— Нет, — сказала я. — Я устала ждать. Езжай домой сам. Или оставайся здесь. Как решишь.
Мы с Тёмой дошли до остановки. Села маршрутка до станции, потом электричка. Ехали молча. Тёма держал меня за руку — крепко, по-взрослому.
— Мам, ты молодец, — сказал он тихо.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Спасибо, солнышко.
Дома я легла на кровать и отключилась. Проспала до вечера. Проснулась от звука ключа в замке. Серёжа. Он вошёл, прошёл на кухню, сел за стол. Я вышла.
— Ну? — спросила я.
Он поднял голову. Глаза красные.
— Мама в истерике. Андрей сказал, что ты неадекватная. А я… я не знаю, Лен. Я правда не знаю, что делать.
Я села напротив.
— Серёж, я скажу тебе одну вещь. Последний раз. Я люблю тебя. Двадцать лет люблю. Но я не могу больше жить в этом треугольнике, где ты пытаешься всем угодить, а мы с Тёмой получаем остатки. Если ты не можешь выбрать нас — скажи прямо. Я уйду. Без скандалов, без претензий. Просто уйду.
Он побледнел.
— Ты… серьёзно?
— Абсолютно.
Мы сидели молча. Минуту. Две. Потом он тихо произнёс:
— Дай мне время. Пожалуйста. Мне надо подумать.
Я кивнула.
— Хорошо. Думай.
Встала и ушла в комнату. Закрыла дверь. Села на кровать и уставилась в стену.
А через час пришло сообщение. От незнакомого номера.
«Елена Сергеевна, это Марина. Первая жена Андрея. Мне дали ваш телефон общие знакомые. Можем встретиться? Мне есть что вам рассказать. Про Андрея. И про дачу».
Я читала и перечитывала. Сердце билось часто.
Набрала: «Когда и где?»
Ответ пришёл сразу: «Завтра, 18:00, кафе “Шоколадница” на Речном вокзале. Приходите одна».
Я положила телефон.
Что ещё может быть? Какие секреты?
Но я знала одно: завтра я пойду. И узнаю всё.
ЧАСТЬ 4
Всю ночь я ворочалась. Серёжа так и не пришёл в спальню — спал на диване. Тёма встал рано, молча позавтракал и ушёл в школу. Я смотрела ему вслед из окна и думала: как я дошла до этого? До того, что семья трещит по швам, а я иду на тайную встречу с бывшей женой деверя?
День тянулся бесконечно. Я была на работе — обычная смена, капельницы, уколы, перевязки. Коллеги спрашивали, всё ли в порядке. Я кивала: «Да, просто устала». Но внутри всё кипело.
В шесть вечера я вышла из больницы и поехала на Речной вокзал. Метро было забито — вечерний час пик, люди валились из вагонов, толкались, спешили. Я пробиралась сквозь толпу, думая: а вдруг это ловушка? Вдруг Марина — подставная? Вдруг Андрей всё подстроил?
Но любопытство пересилило.
«Шоколадница» оказалась обычной — столики, запах кофе, фоновая музыка. Я огляделась. У окна сидела женщина лет тридцати пяти — худая, с короткой стрижкой, в строгом пиджаке. Она подняла руку. Я подошла.
— Марина?
— Да. Садитесь, Елена Сергеевна. Спасибо, что пришли.
Я села. Она заказала нам кофе, подождала, пока официант отошёл, и заговорила тихо:
— Я не знаю, сколько вам известно про Андрея. Про его жизнь, про его… методы. Но мне кажется, вы должны знать правду. Особенно сейчас, когда речь идёт о даче.
Я нахмурилась.
— Откуда вы вообще узнали про дачу?
— От Веры Павловны. Мы с ней поддерживаем отношения. Я единственная из его бывших, кто не разорвал связь. Потому что у нас с Андреем дочь. Ей девять лет. Катя. Он её не видел три года, но алименты плачу я — он ни копейки не даёт.
Я вздрогнула.
— Вера Павловна знает?
— Конечно. И всё равно даёт ему деньги. «Он же мой сын, — говорит, — я не могу его бросить». А то, что у него ребёнок, который растёт без отца, — это её не волнует.
Я молчала. Марина продолжала:
— Слушайте, я не хочу выглядеть мстительной. Я давно отпустила Андрея. Он — слабый человек, инфантильный, безответственный. Но не злой. Просто… пустой. Он живёт одним днём, не думает о последствиях. Вечный подросток. И Вера Павловна его в этом поддерживает. Она всю жизнь вытаскивала его из неприятностей — платила долги, снимала квартиры, устраивала на работу через знакомых. А он всё сливал.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила я.
Марина посмотрела мне в глаза.
— Потому что я знаю: он продаст дачу. Сразу, как получит документы. Он уже нашёл покупателей. Я случайно услышала его разговор по телефону — он звонил Вере Павловне, убеждал её поскорее всё оформить, потому что «есть интерес». Он скажет матери, что хочет вложить деньги в бизнес. Но это неправда. Он просто спустит их. Как всегда.
Меня будто ударили.
— Продать? Но… но ведь мать ему дачу оставляет, чтобы он там жил, экономил на аренде…
— Это она так думает. А он соврал. Он ей вообще много врёт. Например, про тот онлайн-проект, про который, наверное, вам тоже рассказывал. Его не существует. Никаких партнёров, никаких инвесторов. Я проверила — через общих знакомых. Андрей просто сидит на фрилансе, делает иногда дизайн вывесок, зарабатывает копейки.
Я закрыла глаза. Внутри всё сжалось.
— Но почему Вера Павловна ему верит? Она же умная женщина!
— Потому что не хочет видеть правду, — Марина грустно улыбнулась. — Это называется «слепая материнская любовь». Она боготворит младшего сына. Для неё он — жертва обстоятельств, талантливый неудачник. А то, что он манипулирует ею, использует — она не замечает. Или не хочет замечать.
Мы замолчали. Я пила кофе, но не чувствовала вкуса.
— И что мне с этим делать? — спросила я наконец.
— Не знаю, — призналась Марина. — Я просто подумала: вы должны знать. Потому что если дача будет продана — Вера Павловна останется ни с чем. Андрей не поделится деньгами. И вся ваша семья потеряет то место, куда вкладывались годами. А Андрей получит лёгкие деньги и спустит их за полгода. Это несправедливо.
Она встала, достала кошелёк.
— Я заплачу. И ещё… если решите что-то предпринять — вот мой номер. Я могу дать показания, если понадобится. У меня есть переписка с Андреем, где он обсуждает продажу. Могу предоставить.
Я взяла её визитку. Мы попрощались. Я вышла на улицу и долго стояла, не зная, куда идти.
Домой я добралась поздно. Серёжа сидел на кухне, пил чай. Я села напротив.
— Нам надо поговорить. Серьёзно.
Он кивнул.
Я рассказала всё. Про Марину, про планы Андрея продать дачу, про ложь. Серёжа слушал, бледнея.
— Не может быть, — прошептал он. — Андрей не такой. Он… он же обещал…
— Серёж, очнись! Он всегда обещает. И всегда обманывает. Ты сам знаешь. Сколько раз он тебе врал? Сколько раз «забывал» вернуть долги?
Он молчал.
— А теперь он обманывает мать. И нас. И если ты не остановишь его — дача будет продана. Твоя мать останется с разбитым сердцем, мы потеряем всё, во что вкладывались, а Андрей получит деньги и исчезнет. Опять.
— Что ты предлагаешь? — спросил он тихо.
— Поговорить с матерью. Сказать ей правду. Показать переписку — Марина готова помочь. Пусть Вера Павловна сама решит, кому оставлять дачу.
Серёжа покачал головой.
— Она не поверит. Она решит, что мы оговариваем Андрея из зависти.
— Тогда пусть сама проверит. Пусть спросит у него напрямую.
— Он соврёт. Красиво. Убедительно. Ты же его не знаешь, Лен. Он умеет.
Я встала, подошла к нему, взяла за плечи.
— Серёж, я понимаю, тебе страшно. Ты не хочешь ссориться с матерью, не хочешь портить отношения с братом. Но если ты сейчас промолчишь — потом будет поздно. И ты себе этого никогда не простишь.
Он посмотрел на меня. В глазах — мука, сомнение.
— Дай мне подумать до завтра.
Я вздохнула.
— Хорошо. До завтра.
Но утром случилось то, чего я не ждала.
Я проснулась от звонка. Вера Павловна. Голос истеричный, срывающийся.
— Леночка! Леночка, помоги! У меня Андрей… он… я не знаю, что делать!
Я села на кровати.
— Что случилось?
— Он вчера вечером ко мне приехал. Пьяный. Кричал, требовал денег. Я испугалась, закрылась в комнате. А утром встала — он всю квартиру обыскал! Деньги забрал, мои документы, даже ювелирку! И ушёл! Телефон не берёт!
Сердце ухнуло.
— Вы в полицию звонили?
— Нет! Я не могу! Он же мой сын! Лена, пожалуйста, приезжай! Я не знаю, что делать!
Я посмотрела на Серёжу. Он уже проснулся, слышал разговор. Лицо белое.
— Мы сейчас приедем, — сказала я.
Через полчаса мы были у Веры Павловны. Квартира действительно выглядела так, будто её обыскали — ящики выдвинуты, вещи раскиданы. Свекровь сидела на диване, трясущаяся, с заплаканным лицом.
— Он никогда таким не был… никогда… я не понимаю…
Серёжа обнял мать. Я прошлась по квартире, оценивая ущерб. Документы на дачу лежали на столе — значит, Андрей их не взял. Но деньги — всё, что было в доме — исчезли.
— Сколько он забрал? — спросила я.
— Тысяч восемьдесят… я копила на ремонт…
Серёжа позвонил Андрею. Не отвечал. Написал — прочитано, но нет ответа.
— Надо в полицию, — сказала я. — Это кража.
— Нет! — Вера Павловна схватила меня за руку. — Не надо! Его посадят!
— Мама, он тебя обокрал, — тихо сказал Серёжа.
— Он запутался… ему нужны деньги… он вернёт… я знаю, он вернёт…
Я посмотрела на неё — старая, испуганная женщина, которая всю жизнь защищала сына-паразита. И даже сейчас, после того как он её ограбил, она его оправдывает.
Мне стало жаль её. Неожиданно. Горько жаль.
— Вера Павловна, — села я рядом. — Послушайте. Я понимаю, вы его любите. Но он вас использует. Всю жизнь использует. И дача… он хотел её продать. Сразу, как получит.
Она вздрогнула.
— Что?
Я рассказала. Про Марину, про переписку, про планы. Серёжа молча кивал, подтверждая.
Вера Павловна слушала, и слёзы текли по её щекам.
— Я… я не знала… я думала, он изменился…
— Он не изменится, — сказал Серёжа. Твёрдо. Впервые за все эти дни — твёрдо. — Мама, прости, но это правда. Андрей — потерянный человек. Ему не помочь. Ты всю жизнь пыталась — и что? Он только глубже падает. А ты вместе с ним.
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Серёжа обнял её, гладил по спине. Я сидела рядом, не зная, что делать.
Потом Вера Павловна подняла голову. Лицо опухшее, красное, но взгляд — какой-то новый. Трезвый.
— Вы правы, — прошептала она. — Я всё это знала. Где-то внутри — знала. Но не хотела признавать. Потому что если признаю — значит, я плохая мать. Значит, я его упустила.
— Вы не плохая мать, — сказала я. — Вы просто любили слишком сильно.
Она кивнула. Вытерла слёзы.
— Дачу я переоформлю на Серёжу, — сказала она. — Сегодня же. Андрею я больше ничего не дам. Пусть живёт, как хочет. Но без моей помощи.
Серёжа сжал её руку.
— Спасибо, мама.
Мы уехали через час. В машине Серёжа вдруг заговорил:
— Лен, прости. За всё. Ты была права. Я должен был встать за нас. Давно. Я просто… боялся.
Я взяла его за руку.
— Я знаю. Но главное — ты это понял.
Вечером, когда Тёма уже спал, я сидела на кухне и пила чай. Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея:
«Лена, я знаю, это ты настроила всех против меня. Ты разрушила мою семью. Я тебе этого не прощу».
Я удалила сообщение. Заблокировала номер.
И впервые за много дней почувствовала: я сделала правильно.
ЧАСТЬ 5
Следующие дни были странными. Будто после бури — когда всё ещё качается, но небо уже проясняется. Вера Павловна действительно переоформила дачу на Серёжу. Мы с ним поехали к нотариусу, подписали бумаги, получили документы. Я держала в руках свидетельство о собственности и не верила: это правда? Неужели мы победили?
Но внутри не было торжества. Была усталость. И тревога.
Андрей пропал. Телефон не отвечал, в соцсетях тишина, друзья говорили: «Не видели». Вера Павловна извелась вся — звонила, писала, плакала. Серёжа пытался её успокоить: «Мама, он взрослый человек, появится, когда захочет». Но и он нервничал — я видела.
Я работала. Смены шли одна за другой — мне нужны были деньги, отвлечение, хоть какая-то стабильность. В больнице всё было по-прежнему: бабушки с переломами, дедушки после инсультов, капельницы, уколы, бесконечная рутина. Мои коллеги заметили, что я похудела.
— Лен, ты чего? На диете? — спросила Светка, медсестра из соседнего отделения.
— Нервы, — отмахнулась я.
— Понятно. Ну ты держись.
Держалась. Еле-еле.
Тёма стал спокойнее. После того как дача перешла к нам, он будто ожил — снова улыбался, шутил, рассказывал про школу. Классная руководительница звонила, говорила: «Артём стал активнее, включается в обсуждения. Что вы сделали?»
«Просто перестали врать», — хотела ответить я. Но сказала: «Наладили обстановку дома».
А потом Андрей объявился.
Это случилось в субботу. Мы с Серёжей и Тёмой собирались ехать на дачу — первый раз после всех этих событий, хотели убраться, проветрить, может, даже переночевать. Я паковала вещи, Серёжа проверял машину, Тёма складывал продукты. И тут — звонок в дверь.
Резкий. Настойчивый.
Серёжа открыл. На пороге стоял Андрей.
Он выглядел ужасно. Небритый, в грязной куртке, волосы всклокоченные, глаза красные. Пахло от него перегаром и чем-то ещё — кислым, неприятным.
— Привет, брат, — сказал он. Голос хриплый, злой. — Можно войти? Или ты меня боишься?
Серёжа замер.
— Андрей… ты где был?
— А тебе какое дело? — он протиснулся в квартиру, прошёл в коридор. Увидел меня. Усмехнулся. — О, и стерва здесь. Вся семейка в сборе.
Я шагнула к Тёме, заслонила.
— Андрей, ты пьян. Уходи.
— Уходи, уходи, — передразнил он. — А ты кто такая, чтобы мне указывать? Это квартира моего брата, а не твоя.
— Наша, — поправила я. — Моя и Серёжина. Общая.
Он засмеялся. Противно.
— Общая. Как и дача, да? Которую вы у меня отжали.
— Никто ничего не отжимал, — сказал Серёжа. Голос дрожал. — Мама сама решила. Ты ведь хотел её продать.
Андрей развернулся к нему.
— И что с того? Это моё право! Мама мне дачу обещала, а вы… вы меня оболгали! Настроили её против меня!
— Ты сам себя оболгал, — я шагнула вперёд. — Ты мать обокрал. Забрал все её деньги. И исчез.
— Я взял, что мне причиталось! Она мне должна! Всю жизнь Серёжку любила больше, а я — так, довесок!
— Это неправда, — тихо сказал Серёжа. — Мама тебя обожала. Ты это знаешь.
— Обожала?! — Андрей шагнул к нему, ткнул пальцем в грудь. — Она меня жалела! Как убогого! А тебя — уважала! Видишь разницу?!
Серёжа молчал. Андрей толкнул его. Сильно. Серёжа пошатнулся.
— Андрей, хватит! — я бросилась между ними.
— А ты не лезь! — он замахнулся на меня.
Не ударил. Но замахнулся. И в этот момент между нами встал Тёма.
— Не смей трогать маму, — сказал он. Голос твёрдый, взрослый. Мой пятнадцатилетний мальчик стоял и защищал меня.
Андрей опешил. Посмотрел на Тёму, потом на меня, потом на Серёжу. И вдруг сник. Опустил руки.
— Вы все против меня, — прошептал он. — Все…
Он развернулся и вышел. Хлопнул дверью. Мы стояли в тишине.
Серёжа обнял Тёму.
— Спасибо, сын.
Тёма кивнул. Но я видела — руки у него тряслись.
Мы не поехали на дачу в тот день. Остались дома, закрылись, сидели вместе. Я обнимала Тёму, Серёжа звонил матери — предупредить, чтобы не открывала Андрею, если придёт. Вера Павловна плакала в трубку: «Что я наделала… что я с ним сделала…»
Вечером я лежала в кровати, уставившись в потолок. Серёжа лёг рядом.
— Лен, я боюсь, — признался он.
— Я тоже.
— Он же может что-то сделать. Он неадекватный.
— Может. Но мы не виноваты. Мы просто защитили своё.
— А если он на дачу приедет? Что-то там испортит?
Я повернулась к нему.
— Серёж, мы не можем всю жизнь его бояться. Хватит. Он взрослый человек. Пусть живёт, как хочет. Но без нас.
Он кивнул. Обнял меня.
— Прости, что так вышло.
— Не ты виноват.
Через неделю мы всё-таки поехали на дачу. Втроём. Было солнечно, тепло, яблони зацветали. Мы открыли дом, проветрили, вымыли полы, вынесли старые вещи. Тёма помогал с энтузиазмом — таскал доски, чинил забор, смеялся. Серёжа был тихий, задумчивый, но работал усердно.
Вечером мы сидели на террасе, пили чай. Я смотрела на закат — полоса оранжевого света над лесом, птицы кружили, где-то лаял соседский пёс. Всё было так мирно.
— Мам, — Тёма вдруг заговорил. — А мы теперь сюда каждое лето будем приезжать?
— Конечно, — улыбнулась я.
— Это точно наше? Навсегда?
— Навсегда, — подтвердил Серёжа.
Тёма кивнул. Помолчал. Потом добавил:
— Я рад. Я думал, мы это место потеряем.
— Мы тоже, — призналась я.
Мы посидели ещё немного, потом легли спать. Я лежала в старой скрипучей кровати, слушала ночные звуки — сверчков, шорох листвы, дыхание Серёжи рядом. И думала: неужели всё закончилось? Неужели мы можем выдохнуть?
Но жизнь не любит простых финалов.
Утром я проснулась от звонка. Номер незнакомый. Ответила.
— Елена Сергеевна? Это дежурная часть полиции. Вы являетесь родственницей Андрея Викторовича?
Сердце ухнуло.
— Я… жена его брата. А что случилось?
— Андрей Викторович задержан. Попытка кражи в магазине. Нам нужен кто-то из родственников, чтобы забрать его или дать показания.
Я закрыла глаза.
— Мы приедем.
Серёжа уже проснулся, слышал разговор. Лицо серое.
— Поехали, — сказал он.
Мы оставили Тёму на даче — попросили соседку приглядеть. Поехали в город. Полиция, протоколы, длинные коридоры с казённым запахом. Андрей сидел в комнате для задержанных — всё такой же небритый, грязный, только теперь ещё и испуганный.
Когда увидел нас, отвернулся.
Серёжа поговорил с участковым. Оказалось, Андрей пытался вынести из магазина бутылку водки и шоколадки — даже не спрятал, просто взял и пошёл к выходу. Охранник остановил. Андрей начал хамить, толкаться. Вызвали полицию.
— Это первое нарушение, — сказал участковый. — Если потерпевшая сторона — магазин — не будет настаивать на уголовном, отпустим с предупреждением. Но нужно, чтобы кто-то забрал его под ответственность.
Серёжа посмотрел на меня.
— Что делать?
Я вздохнула.
— Забирай. Но веди к матери. Пусть она с ним дальше разбирается.
Серёжа кивнул.
Мы забрали Андрея. Он сел в машину молча, смотрел в окно. Я села сзади, подальше. Серёжа вёз его к Вере Павловне.
Когда подъехали к её дому, Андрей вдруг заговорил:
— Серёга, прости.
Серёжа молчал.
— Я всё испортил. Я знаю. Я… я не хотел. Просто всё пошло не так.
— Ты сам всё пустил не так, — тихо сказал Серёжа. — Всю жизнь.
— Я знаю.
Они вышли. Андрей побрёл к подъезду. Серёжа вернулся в машину, сел, уронил голову на руль.
— Лен, я устал. Так устал от всего этого.
Я обняла его через спинку сиденья.
— Я знаю. Но скоро закончится.
— Правда?
— Правда.
Мы вернулись на дачу. Тёма ждал нас, расспрашивал. Мы рассказали коротко. Он нахмурился.
— Дядя Андрей — больной человек, да?
— Наверное, — согласилась я.
— Его надо лечить.
— Если он сам захочет.
Тёма кивнул.
— А мы ему поможем?
Я посмотрела на Серёжу. Он пожал плечами. Я повернулась к сыну.
— Солнышко, помочь можно только тому, кто хочет помощи. А дядя Андрей… он пока не хочет.
Тёма понял.
Мы провели на даче выходные. Работали, отдыхали, разговаривали. Я заметила: мы стали ближе. Крепче. Как будто всё, что случилось, не разрушило нас, а, наоборот, сплотило.
Может, так и бывает: кризис либо ломает, либо закаляет.
И вот в последний день, перед отъездом, я стояла у калитки, смотрела на дом. Наш дом. Выстраданный, выплаканный, отвоёванный.
Серёжа подошёл сзади, обнял.
— Мы справились, — сказал он.
— Да, — кивнула я. — Справились.
Но что-то внутри шептало: это ещё не конец. Впереди что-то будет. Что-то важное.
И я оказалась права.
ЧАСТЬ 6
Прошёл месяц. Май сменился июнем, школа закончилась, Тёма ушёл на каникулы. Мы с Серёжей работали, по выходным ездили на дачу — приводили в порядок, сажали овощи, красили забор. Жизнь вошла в привычную колею. Я почти успокоилась.
Почти.
Андрей жил у Веры Павловны. Серёжа иногда звонил матери, спрашивал, как дела. Она отвечала коротко: «Нормально. Он ищет работу». Но я слышала в её голосе усталость. Она старела. Не по дням — по часам.
Однажды вечером она сама позвонила мне. Я удивилась — обычно она общалась только с Серёжей.
— Леночка, можешь подъехать? Одна. Мне надо поговорить.
Я согласилась. На следующий день, после смены, поехала к ней. Она встретила меня на пороге — худая, с потухшими глазами, в старом домашнем платье.
— Проходи, садись. Чай?
— Нет, спасибо. Что случилось, Вера Павловна?
Она села напротив, сложила руки на коленях. Помолчала. Потом заговорила тихо:
— Лена, я хочу попросить у тебя прощения. За всё. За то, что обижала тебя все эти годы. За то, что не ценила. За дачу, за Андрея… за всё.
Я молчала. Не ожидала.
— Я всю жизнь считала, что ты — чужая. Что ты увела моего сына, заняла его место. Глупо, да? Но так думают многие матери. Мы боимся, что нас заменят. И вместо того чтобы принять, мы воюем. А потом оглядываемся — и видим: мы всё разрушили. Своими руками.
Она вытерла слезу.
— Андрей… он пропащий, Лена. Я это поняла. Поздно, но поняла. Я всю жизнь его спасала, а на самом деле — топила. Потому что он привык: мама вытащит. Мама простит. И перестал сам бороться. А Серёжу я считала сильным. Думала: ему не нужна моя помощь. И обделяла вниманием. А он нуждался. Просто молчал.
Я слушала и чувствовала: сердце размягчается. Мне было жаль её. По-настоящему жаль.
— Вера Павловна, я… я не держу зла. Правда. Всё, что было — было. Главное, что сейчас мы поняли друг друга.
Она кивнула.
— Спасибо. Ты добрая. Добрее, чем я. — Она помолчала. — Ещё я хочу попросить тебя об одном. Помоги Андрею.
Я напряглась.
— Как?
— Он согласился пойти к психологу. Я нашла хорошего специалиста, платного. Но денег у меня нет — он ведь всё забрал. Я могу занять, но это займёт время. А ему надо начинать сейчас. Можете вы с Серёжей дать взаймы? Я верну. Честное слово.
Я вздохнула.
— Вера Павловна, вы понимаете: Андрей должен нам четыреста тысяч. Которые не вернул. И вот вы опять просите денег. Для него.
Она опустила голову.
— Понимаю. Я не имею права просить. Но если не начать лечение сейчас — он сорвётся. Опять напьётся, опять что-то натворит. Может, совсем пропадёт. Лена, я не хочу его хоронить. Он всё-таки мой сын.
Я смотрела на неё — старая, сломленная женщина. Которая всю жизнь боролась за младшего сына и проиграла. Но не сдалась.
— Я поговорю с Серёжей, — сказала я.
Дома мы обсудили. Серёжа долго молчал, потом произнёс:
— Давай дадим. Но это последний раз. И без возврата. Пусть это будет… прощальный подарок. Мы закрываем долги, закрываем отношения, идём дальше. Без обид, но и без иллюзий.
Я согласилась.
Мы дали Вере Павловне пятьдесят тысяч. Она плакала, благодарила. Андрей начал ходить к психологу. Первые недели было тяжело — он срывался, скандалил, но мать держала. А потом постепенно начал выравниваться. Нашёл работу — курьером, копейки, но хоть что-то. Перестал пить. Стал звонить Серёже — коротко, сухо, но без агрессии.
Я наблюдала за этим со стороны и понимала: он не станет другим. Не полностью. Но хотя бы попытается. И это уже много.
А мы с Серёжей и Тёмой жили своей жизнью. Работали, учились, ездили на дачу. Тёма стал увереннее — записался в секцию программирования, нашёл друзей, повзрослел. Серёжа начал больше разговаривать — делился планами, мыслями, страхами. Мы стали честнее друг с другом.
Однажды вечером, когда мы сидели на даче втроём у костра, Тёма спросил:
— Мам, пап, а всё это — с бабушкой, дядей Андреем, дачей — это был урок?
Я улыбнулась.
— Наверное. А ты чему научился?
Он подумал.
— Что надо бороться за своё. Что молчать — плохо. И что семья — это когда все вместе, а не когда каждый сам по себе.
Серёжа обнял его за плечи.
— Ты умный, сын.
— Я у вас учусь.
Мы сидели у огня, смотрели на звёзды. И я чувствовала: мы прошли через что-то страшное и вышли сильнее.
Но жизнь — она никогда не даёт отдыхать до конца.
В конце июля позвонила Марина. Первая жена Андрея.
— Елена Сергеевна, извините, что беспокою. Но вы должны знать. Андрей подал на Веру Павловну в суд. Требует признать сделку по передаче дачи недействительной. Говорит, что мать была в неадекватном состоянии, а вы её принудили.
Я застыла.
— Что?!
— Я сама узнала случайно. Он писал мне, просил дать показания против вас. Я, конечно, отказалась. Но суд уже назначен. Через месяц.
Я положила трубку. Руки тряслись.
— Серёж!
Он прибежал.
— Что?
Я рассказала. Он побледнел.
— Не может быть… он же вроде бы наладился… психолог, работа…
— Он притворялся, — сказала я. — Всё время притворялся. Ждал момента.
Мы позвонили Вере Павловне. Она была в шоке.
— Он мне ничего не говорил! Я не знала!
— Где он сейчас?
— Съехал две недели назад. Сказал, снял комнату. Я обрадовалась, думала — встаёт на ноги…
— А на самом деле готовил удар, — закончила я.
Мы наняли юриста. Потратили последние сбережения. Юрист изучил дело и сказал:
— Шансы у него малые. Сделка оформлена правильно, Вера Павловна была дееспособна, никакого принуждения не было. Но он может затянуть процесс, создать проблемы. Будьте готовы.
Месяц до суда был кошмаром. Я почти не спала, Серёжа похудел, Тёма снова замкнулся. Мы боролись — собирали документы, свидетелей, доказательства. Марина согласилась дать показания в нашу пользу. Вера Павловна тоже.
И вот — день суда.
Мы пришли втроём: я, Серёжа, Вера Павловна. Андрей сидел на противоположной стороне — в костюме, гладко выбритый, с адвокатом. Смотрел холодно.
Заседание длилось два часа. Андрей заявлял, что мать была запугана, что мы манипулировали ею, что дача по праву должна быть его, потому что мать обещала. Наш юрист опровергал, предъявлял документы, вызывал свидетелей.
Вера Павловна давала показания — дрожащим голосом, но твёрдо:
— Я передала дачу старшему сыну, потому что он её заслужил. Младший обманывал меня, крал, пил. Я больше не могу ему доверять.
Андрей вскочил:
— Ты предала меня! Ты всегда предавала!
Судья стукнула молотком:
— Прошу соблюдать порядок!
После заседания судья удалилась на совещание. Мы ждали час. Потом она вернулась и зачитала решение:
— Иск отклонён. Сделка признаётся законной. Дача остаётся в собственности Сергея Викторовича.
Я выдохнула. Серёжа обнял мать. Вера Павловна заплакала.
Андрей встал и вышел. Не оглянулся.
Мы вышли из здания суда. На улице было солнечно, шумно, люди спешили по делам. А у нас — будто гора с плеч.
— Всё, — сказал Серёжа. — Теперь точно всё.
— Да, — кивнула я. — Теперь точно.
Вера Павловна взяла меня за руку.
— Спасибо, Леночка. За то, что не бросила. За то, что боролась.
— Я боролась за свою семью, — ответила я. — И вы теперь в ней. Навсегда.
Она заплакала опять. Но это были другие слёзы. Светлые.
ЧАСТЬ 7
После суда прошло несколько недель. Август подходил к концу, дни становились короче, по утрам уже холодало. Мы с Серёжей и Тёмой провели почти весь август на даче — ремонтировали, обустраивали, превращали это место из символа боли в настоящий дом. Тёма покрасил веранду в ярко-синий цвет — «чтобы весело было». Серёжа починил крышу окончательно, поставил новые рамы. Я посадила цветы — розы, пионы, лаванду. Хотелось красоты. Хотелось, чтобы это место дышало жизнью, а не прошлым.
Вера Павловна приезжала на выходные. Она изменилась — будто помолодела. Стала спокойнее, мягче. Со мной разговаривала по-другому — не как со снохой, а как с дочерью. Мы сидели на кухне, пили чай, она рассказывала истории из своей молодости — про мужа, про то, как растила сыновей, про ошибки. Я слушала и понимала: она наконец отпустила. Отпустила вину, иллюзии, борьбу.
Однажды вечером, когда мы были вдвоём на террасе, она сказала:
— Лена, я поняла одну вещь. Всю жизнь я пыталась спасать Андрея. Но спасти можно только того, кто сам хочет спастись. А он не хотел. Он хотел, чтобы за него жили. И я это позволяла. Думала — так проявляется любовь. А на самом деле я его разрушала.
— Вы не виноваты, — сказала я. — Вы любили.
— Любовь без границ — это не любовь. Это зависимость. Я сделала из него инфанта. А из Серёжи — жертву. Потому что Серёжа видел: чем хуже ведёшь себя, тем больше внимания. И замолчал. Стал удобным. А я даже не заметила.
Я взяла её за руку.
— Но вы заметили сейчас. И исправили. Это главное.
Она кивнула. Мы сидели молча, слушали сверчков, смотрели, как заходит солнце.
С Андреем мы больше не общались. Он исчез из нашей жизни — как будто его и не было. Серёжа иногда спрашивал у матери, как он. Вера Павловна отвечала коротко: «Не знаю. Не звонит». Было видно — ей больно. Но она не пыталась вернуть его. Она отпустила. По-настоящему.
А мы с Серёжей становились ближе. Будто заново узнавали друг друга. Он стал открытым — делился мыслями, страхами, планами. Рассказывал, как тяжело ему было все эти годы разрываться между матерью и женой, как он боялся предать кого-то из нас, как молчал, чтобы не сделать хуже.
— Я думал, молчание — это мудрость, — говорил он. — А на самом деле это трусость. Я боялся конфликтов, боялся выбирать. И в итоге делал больно всем.
— Ты изменился, — сказала я. — Это важно.
— Благодаря тебе. Ты не дала мне спрятаться.
Мы обнялись. И я почувствовала: мы прошли через огонь. И закалились.
Тёма готовился к школе. Вырос за лето — и физически, и внутренне. Стал серьёзнее, ответственнее. Однажды он сказал:
— Мам, я хочу стать программистом. Чтобы зарабатывать. Чтобы вы с папой не вкалывали так.
Я обняла его.
— Солнышко, мы вкалываем, чтобы тебе было хорошо. Это нормально.
— Но я хочу, чтобы вы отдыхали. Вы заслужили.
Он был прав. Мы заслужили. И я поняла: всё, что мы пережили, было не зря. Потому что мы не сломались. Мы стали семьёй. Настоящей.
В начале сентября позвонила Марина. Голос взволнованный:
— Елена Сергеевна, я не знаю, стоит ли вам говорить, но… Андрей в больнице. Реанимация. Отравление алкоголем.
Сердце ёкнуло.
— Что?!
— Его нашли вчера вечером. В съёмной квартире. Соседи вызвали скорую. Врачи говорят — состояние тяжёлое. Я подумала… может, вы захотите знать.
Я позвала Серёжу. Рассказала. Он побледнел.
— Поедем?
— Не знаю. Ты хочешь?
Он помолчал.
— Он брат. Как бы плохо он ни поступал — он брат.
Мы поехали. Больница, реанимация, запах лекарств и боли. Андрей лежал под капельницами — бледный, осунувшийся, со следами от трубок. Рядом сидела медсестра, проверяла показатели.
Серёжа подошёл к кровати. Постоял. Потом тихо сказал:
— Андрей, это я. Серёжа. Если слышишь — борись. Пожалуйста.
Андрей не шевелился. Мы постояли несколько минут и вышли.
— Ты позвонишь маме? — спросила я.
— Да. Надо.
Вера Павловна приехала через час. Она вошла в реанимацию, села рядом с сыном, взяла его за руку. Мы с Серёжей остались в коридоре.
— Как ты думаешь, он выживет? — спросил Серёжа.
— Не знаю. Врачи говорят — пятьдесят на пятьдесят.
Он кивнул. Мы сидели молча.
Андрей выжил. Через два дня пришёл в себя. Вера Павловна была с ним почти всё время. Когда его перевели в обычную палату, она попросила нас приехать.
Мы пришли. Андрей лежал на кровати, смотрел в потолок. Увидев нас, отвернулся.
— Зачем пришли? Поглазеть?
— Нет, — спокойно сказал Серёжа. — Узнать, как ты.
— Плохо. Вообще плохо. Доволен?
— Нет. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Ты брат.
Андрей засмеялся горько.
— Брат. А сам дачу отжал.
— Я не отжимал. Мама сама решила.
— Потому что вы её настроили!
— Нет. Потому что ты её обокрал и обманул. — Серёжа сел на стул рядом. — Андрей, я всю жизнь тебя покрывал. Давал деньги, прощал, молчал. Я думал — так правильно, ведь ты младший, ты слабее. Но я ошибался. Я делал тебе хуже. Потому что ты привык: можно безнаказанно. Можно брать и не отдавать. Можно врать и тебе поверят. И вот результат — ты в реанимации, один, без денег, без работы, без будущего.
Андрей молчал.
— Но ты можешь изменить это, — продолжил Серёжа. — Пойти в реабилитацию. Лечиться. Начать заново. Я помогу. Не деньгами — больше не дам. Но найду программу, пристрою, буду навещать. Если ты сам захочешь.
Андрей повернулся к нему. В глазах — слёзы.
— Я устал, Серёга. Я так устал всё время падать.
— Тогда перестань. Встань. И иди. По-настоящему.
Они смотрели друг на друга. Потом Андрей кивнул.
— Попробую.
Мы ушли. Вера Павловна догнала нас в коридоре.
— Спасибо, — сказала она Серёже. — За то, что не отвернулся.
— Он брат, — повторил Серёжа.
Мы вернулись домой поздно вечером. Тёма спал. Я заварила чай, мы сели на кухне.
— Думаешь, он изменится? — спросила я.
— Не знаю, — честно ответил Серёжа. — Но я сделал, что мог. Дальше — его выбор.
Я согласилась.
Прошло ещё два месяца. Андрей пошёл в реабилитационный центр — на бюджетное место, Серёжа помог оформить. Вера Павловна навещала его раз в неделю. Говорила: «Старается. Трудно, но старается».
А мы жили. Работали, растили сына, ездили на дачу. Жизнь налаживалась. Медленно, но верно.
Однажды вечером, когда мы сидели на даче у камина, Серёжа сказал:
— Лен, я хочу тебе кое-что сказать.
— Говори.
— Спасибо. За то, что не ушла. За то, что боролась. За то, что верила в нас, даже когда я сам не верил. Ты — герой нашей семьи.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Мы оба герои. И Тёма тоже.
— Да. Мы команда.
Он поцеловал меня. И я поняла: мы прошли через ад. Но вышли. Вместе.
ЧАСТЬ 8. ФИНАЛ
Прошёл год.
Год с того дня, когда я услышала за дверью дачи слова: «Эта дача перейдёт только моему сыну». Год борьбы, слёз, выборов, потерь и обретений. Год, который изменил нас всех.
Сейчас я стою на той же террасе. Солнечный майский день, такой же, как год назад. Яблони цветут — белые, пушистые, пахнут весной. Пчёлы жужжат, где-то поёт птица. Тёма с соседским мальчишкой чинит велосипед у сарая — смеются, возятся. Серёжа копает грядку под помидоры, насвистывает песню. Вера Павловна сидит в кресле с вязанием — спицы мелькают, на лице — покой.
А я смотрю на всё это и думаю: как же мы дошли сюда?
Андрей вышел из реабилитации три месяца назад. Нашёл работу — грузчик на складе, тяжёлая, но честная. Снимает комнату, живёт скромно. Алкоголь не пьёт — уже полгода. Позвонил Серёже недавно, попросил встретиться. Они встретились в кафе, говорили два часа. Серёжа вернулся задумчивым.
— Он извинился, — сказал он. — По-настоящему. Сказал: «Я был чудовищем. Прости».
— И ты простил?
— Да. Но без иллюзий. Я не жду, что он станет идеальным. Но если он старается — я поддержу. Издалека.
Это было мудро. Серёжа научился границам. Научился говорить «нет». Научился выбирать нас — меня, Тёму, себя. И это сделало его сильнее.
Вера Павловна тоже изменилась. Она больше не живёт прошлым, не грызёт себя виной. Она приняла: с Андреем будет, как будет. Она сделала, что могла. А дальше — его путь. Она научилась отпускать. И от этого стала легче.
Мы с ней стали близки. Она называет меня дочкой. Помогает с Тёмой, вяжет ему свитера, печёт пироги. Я вижу — она счастлива. Может, впервые за много лет.
Тёма расцвёл. Пошёл в десятый класс, учится отлично, программирует, участвует в олимпиадах. Но главное — он спокоен. Уверен. Он видел, как мы боролись, и усвоил урок: за своё надо стоять. Но без злости. С достоинством.
Однажды он сказал мне:
— Мам, я горжусь тобой. Ты не сломалась.
— Я чуть не сломалась, солнышко. Много раз.
— Но не сломалась. Это главное.
Он обнял меня. Мой мальчик. Мой мужчина.
А я… я поняла, что счастье — это не когда всё гладко. Это когда ты знаешь: ты выдержишь. Что бы ни случилось — ты справишься. Потому что у тебя есть семья. Настоящая.
Вечером мы сидим за столом на террасе — вся семья. Я, Серёжа, Тёма, Вера Павловна. Ужинаем. Шашлык, овощи с грядки, чай с мятой. Разговариваем, смеёмся. Вера Павловна рассказывает историю про то, как Серёжа в детстве залез на крышу и не мог слезть. Серёжа смущается, Тёма хохочет. Я смотрю на них и понимаю: вот оно. Вот то, за что я боролась. Этот момент. Эта тишина. Этот смех.
После ужина Серёжа подходит ко мне, обнимает со спины.
— О чём думаешь?
— О том, как мы дошли сюда. Год назад я стояла у этой двери и слышала, что дача будет не наша. Я думала — всё, конец. А сейчас… сейчас мы здесь. Вместе. И дача — наша. И семья — наша. Мы победили.
— Мы не победили, — тихо говорит он. — Мы выжили. И это важнее.
Он прав. Это не победа. Это выживание. Но такое, после которого ты выходишь сильнее.
— Серёж, — говорю я. — Если бы можно было вернуться назад — в тот день, когда я услышала те слова — и всё изменить, чтобы не было боли, ты бы вернул?
Он думает. Потом качает головой.
— Нет. Потому что без этой боли мы бы не стали такими. Мы бы дальше молчали, терпели, разрушались изнутри. А так — мы прошли огонь. И закалились.
Я киваю. Он прав. Опять прав.
Тёма подходит, встаёт между нами.
— Семейные обнимашки? Я тоже хочу.
Мы обнимаемся втроём. Вера Павловна смотрит на нас издалека, улыбается.
— Вот и хорошо, — говорит она. — Вот и правильно.
Ночью, когда все спят, я выхожу на террасу. Смотрю на звёзды — их так много здесь, вдали от города. Млечный путь светится, падает звезда. Я загадываю желание: «Пусть всё будет хорошо. Пусть мы останемся вместе. Пусть любовь побеждает».
И я знаю: это не конец. Впереди будут ещё трудности, испытания, выборы. Жизнь не останавливается. Но теперь я не боюсь. Потому что я знаю: мы справимся. Всегда справимся.
Дача тихо скрипит под ветром. Где-то ухает сова. Пахнет яблоневым цветом и свежестью. Я закрываю глаза и улыбаюсь.
Мы дома. Мы — семья. И этого достаточно.
Мораль:
Справедливость не всегда приходит сама. Иногда за неё надо бороться — твёрдо, честно, не сдаваясь. Но борьба не означает жестокость. Можно отстаивать своё и при этом оставаться человечным. Можно простить, но не забыть. Можно отпустить, но не предать себя.
Семья — это не те, кто связан кровью. Это те, кто стоит рядом в самые тяжёлые дни. Кто не сбегает, когда трудно. Кто выбирает тебя — снова и снова.
Любовь без границ разрушает. Настоящая любовь — это когда ты можешь сказать «нет», потому что так будет лучше для другого. Даже если больно.
И главное: никогда не поздно начать заново. Никогда не поздно выбрать честность вместо лжи, смелость вместо страха, семью вместо иллюзий. Потому что каждый день — это новый шанс.
И свет в конце тоннеля — он есть. Всегда. Надо только идти.