— Я твоего мужа тридцать лет кормила и лучше знаю, какую кашу он ест! — я довольно бесцеремонно отодвинула Лену от плиты, перехватив половник.
Невестка замерла. В её глазах, обычно спокойных, как лесное озеро, плеснулось что-то темное. Обида? Злость? Мне было всё равно. Я смотрела в кастрюлю и сердце кровью обливалось. Господи, ну что это такое? Вода, бледные хлопья, ни соли, ни сахара, ни кусочка масла. Разве это еда для мужика? Олежка у меня всегда был крепким, румяным, а сейчас — кожа да кости. Смотреть больно.
— Галина Петровна, — голос Лены дрогнул, но прозвучал твердо. — Олегу нельзя жирное. У него диета.
— Диета! — фыркнула я, щедро отрезая кусок сливочного масла и плюхая его в кашу. Оно начало медленно таять, расплываясь золотистым пятном, как солнце. — Моды вы набрались с интернета. Мужик работать должен, семью тянуть, а не на траве сидеть, как козёл на привязи. Я его вырастила на наваристых борщах да на пирогах, и ничего, здоровый лось вырос! А ты его голодом моришь.
Лена отступила. Она просто молча вышла из кухни, плотно прикрыв дверь. Я осталась победительницей. Победительницей с кастрюлей "правильной" каши. Я тогда думала, что спасаю сына. Я не знала, что своими руками затягиваю петлю.
ЧАСТЬ 1. Территория любви
В квартиру к сыну я переехала временно — у нас в доме меняли стояки, и жить там было решительно невозможно: пыль, грохот, бригада рабочих, матерящихся через слово. Олег сам предложил: «Мам, поживи у нас неделю, места всем хватит».
Квартира у них хорошая, просторная. Только вот уюта, по-моему, не хватало. Стерильно всё, как в операционной. Ни салфеточек вязаных, ни вазочек. И кухня эта — модная, серая, холодная.
Первые два дня я присматривалась. Лена работала из дома, графическим дизайнером. Сидит целыми днями за компьютером, только клавиши стучат. А Олег приходил с завода уставший, серый какой-то. Я всё ждала, когда жена метнется на кухню, накроет поляну. А она? Достанет контейнеры из холодильника, разогреет в микроволновке какую-то паровую индюшатину с брокколи — и всё.
«Спасибо, Ленусь», — говорит мой сын и жует эту траву. А глаза грустные.
На третий день я не выдержала. Пока Лена была на созвоне с клиентом, я сбегала в магазин. Купила свиной шейки, сметанки жирной, картошечки, майонеза. Думаю: устрою детям праздник.
К вечеру запах по квартире стоял такой, что слюнки текли. Мясо по-французски, с румяной сырной корочкой. Салатик с чесночком.
Олег зашел на кухню, носом потянул и расплылся в улыбке:
— Мам, ну ты даешь... Пахнет как в детстве.
Я положила ему порцию побольше. Лена вошла следом, увидела тарелку и побледнела:
— Олег, тебе же гастроэнтеролог запретил жареное и майонез.
Сын замер с вилкой у рта. Посмотрел на меня, потом на жену. В его глазах я увидела тоскливую борьбу. Ему хотелось этого мяса. До дрожи хотелось.
— Лен, ну один раз-то можно, — пробормотал он. — Мама старалась.
Лена поджала губы, но промолчала. А я ликовала. Я вернула сына. Через желудок, как и положено мудрой женщине.
ЧАСТЬ 2. Тихая война
На следующее утро и случился тот скандал с кашей. После него Лена со мной почти не разговаривала. Отвечала односложно: «да», «нет», «не знаю».
Она перестала готовить на всех. Теперь она варила себе и внуку, моему пятилетнему Пашке, отдельно. А Олега словно «отдала» мне. Это была её ошибка, как я тогда думала. Капитуляция.
Я развернулась во всю мощь. Блинчики с мясом на завтрак? Пожалуйста. Борщ на мозговой косточке со шкварками на обед? Легко. Пирожки с капустой и яйцом к чаю? Обязательно.
Олег ел. Ел жадно, быстро, словно боялся, что отнимут. Он хвалил, целовал меня в щеку:
— Мамуль, у тебя руки золотые.
Но я стала замечать странности. После еды он часто уходил в спальню и лежал там минут двадцать. Иногда держался за правый бок.
— Что, сынок, переел? — спрашивала я с улыбкой.
— Да, мам, вкусно очень, не удержался, — морщился он.
Лена в такие моменты смотрела на него с немой укоризной, но не вмешивалась. Она заняла позицию наблюдателя. Мне казалось, это безразличие. «Ишь, цаца, — думала я. — Муж мучается, а ей всё равно. Лишь бы самой у плиты не стоять».
Я находила в шкафчиках её запасы: пароварку, какие-то отруби, таблетки... Таблетки я как-то разглядывала. «Креон», «Омез». Химия сплошная. Зачем травить организм, если можно просто нормально питаться? Натуральным продуктом?
ЧАСТЬ 3. Предательский симптом
Прошла неделя. Ремонт у меня затягивался, и я втайне радовалась. Я чувствовала себя нужной. Я снова была Хозяйкой.
В тот вечер Олег пришел с работы позже обычного. Лицо серое, под глазами круги.
— Мам, я не буду ужинать, — сказал он тихо, проходя в комнату. — Мутит что-то.
Я всполошилась.
— Как не будешь? Я же голубцы сделала! Твои любимые, в томатном соусе! Ну хоть один съешь, горяченький, сразу полегчает. Это ты на работе голодный сидел, вот желудок и подвело.
Он слабо отмахнулся, но я настаивала. Я принесла ему тарелку прямо в комнату. Запах томата и тушеной капусты наполнил спальню.
— Ну давай, Олежек. Ложечку за маму.
Он съел. Два голубца. Через силу, я видела. Но он не мог мне отказать. Он всегда был добрым мальчиком, боялся обидеть.
Через час я услышала звуки из ванной. Его рвало.
Я кинулась к двери, но она была заперта.
— Олег! Олежек, что с тобой?!
Вышла Лена. Она была спокойна, пугающе спокойна.
— Галина Петровна, отойдите от двери, пожалуйста.
— Что ты там командуешь?! Ему плохо! Ему активированный уголь надо!
— Ему скорая нужна, — отрезала она и набрала номер на телефоне. — Алло? Скорая? Острый приступ панкреатита. Да. Рвота, боли опоясывающие. Да, хронический в анамнезе. Нарушение диеты.
Я стояла в коридоре, прижав руки к груди. «Нарушение диеты». Эти слова прозвучали как приговор.
ЧАСТЬ 4. Сирены в ночи
Скорая приехала быстро. Врач, высокий хмурый мужчина, вышел из комнаты через десять минут.
— Кто кормил? — спросил он жестко, не глядя ни на кого конкретно.
Лена молчала. Она смотрела на меня.
Я сделала шаг вперед, чувствуя, как холодеют ноги.
— Я... Я голубцы сделала. Домашние, свежие...
Врач посмотрел на меня как на врага народа.
— Домашние. Жирные? Томатная паста? Жареный лук?
— Ну конечно, как положено... — прошептала я.
— «Как положено», — передразнил он зло. — У вашего сына поджелудочная сейчас сама себя переваривает. Некроз хотите? Госпитализируем. Срочно.
Когда Олега выводили, он согнулся пополам, держась за живот. Он даже не взглянул на меня. Его лицо было покрыто липким потом.
— Лена... — прохрипел он. — Документы... в тумбочке.
Лена кивнула, быстро собирая сумку. Она действовала как солдат: четко, без истерик. Полотенце, тапочки, вода, зарядка.
— Я поеду с ним, — сказала я, хватаясь за пальто.
— Нет, — Лена остановила меня рукой. Жест был властным, как шлагбаум. — Вы останетесь с Пашей. Он спит. Если проснется — скажете, что папа на работе.
Дверь захлопнулась. Я осталась одна в тихой квартире, где всё еще пахло моими «смертельными» голубцами.
ЧАСТЬ 5. Зеркало правды
Эта ночь была самой длинной в моей жизни. Я сидела на той самой «холодной» кухне и смотрела на кастрюлю. В голове крутилась фраза врача: «Сама себя переваривает».
Я открыла холодильник. Вытащила Ленины контейнеры. Индейка. Овощи на пару. Овсяное молоко.
Я всегда считала это блажью, признаком неумения готовить. А оказалось, это было лекарство. Лена не морила его голодом. Она берегла его жизнь. Каждый день, терпеливо, несмотря на его капризы и мои насмешки.
А я? Я пришла со своей любовью, как танк. «Я лучше знаю». Что я знаю? Я знаю мальчика, которому было десять лет и который мог переварить гвозди. Я не знаю мужчину тридцати лет, у которого работа на износ, стрессы и, видимо, больная поджелудочная, о которой мне не сказали.
Почему не сказали?
Ответ пришел сам собой, горький и честный. Потому что я бы не послушала. Я бы, как и в этот раз, сказала: «Глупости, врачи врут». Они знали это. И Олег знал. Он ел мою еду не потому что был голоден, а чтобы купить моё спокойствие ценой своего здоровья.
Я подошла к раковине и вывалила голубцы в мусорное ведро. Вместе с кастрюлей. Руки тряслись.
ЧАСТЬ 6. Разговор без купюр
Утром вернулась Лена. Она была уставшая, глаза красные.
— Он в реанимации, — сказала она сухо, снимая сапоги. — Состояние стабильное, но тяжелое. Приступ купировали.
Я рухнула на пуфик в прихожей.
— Леночка... Прости меня.
— За что, Галина Петровна? — она посмотрела на меня в упор. В её взгляде не было злорадства, только дикая усталость. — За то, что вы его любите? Я знаю, что любите. Но ваша любовь — душная. Вы не сына любите, вы себя в нём любите. Свою нужность.
Эти слова ударили больнее пощечины.
— Я думала... ему невкусно. Что ты не готовишь...
— Ему вкусно то, после чего у него не болит, — Лена прошла на кухню и включила чайник. — У Олега панкреатит уже два года. Мы выстроили систему питания. Он чувствовал себя хорошо. Пока не приехали вы.
— Почему вы мне не сказали жестко? Почему не запретили?
Лена горько усмехнулась.
— А вы бы услышали? Вспомните то утро с кашей. Вы же меня отодвинули, как мебель. Олег не хотел вас расстраивать. «Мама обидится, мама старалась». Вот его слова. Он вас жалел, Галина Петровна. А вы его — нет.
Я сидела и плакала. Тихо, по-старушечьи. Лена налила мне чаю. Не сладкого, без конфет. Просто чай.
— Ему предстоит долгая диета. Год, минимум. Строжайшая. Стол номер 5, — сказала она. — Если вы хотите помочь — помогите. Но по моим правилам. Или не мешайте.
— Я уеду, — прошептала я. — Сегодня же. Вещи соберу и к сестре, пока ремонт не кончится.
Лена не стала меня отговаривать.
ЧАСТЬ 7. Работа над ошибками
Прошел месяц. Олег выписался, вышел на работу, но похудел еще сильнее. Я знала это только по звонкам — мне было стыдно появляться у них. Я сидела в своей обновленной квартире и перебирала старые поваренные книги.
«Свинина по-купечески» — перелистнуть. «Торт Наполеон» — перелистнуть. «Жаркое в горшочках» — в сторону.
Я пошла в книжный магазин. Купила яркую брошюру: «Лечебное питание. Вкусно и полезно». Начала читать. Оказывается, паровую рыбу можно сделать вкусной, если добавить травы и лимон. Оказывается, суп-пюре из тыквы — это не детское питание, а деликатес, если правильно подать.
Я училась готовить заново. Я, технолог с сорокалетним стажем, училась варить кашу на воде так, чтобы она была нежной, томленой, как из печки. Я купила пароварку — такую же, как у Лены.
Первый эксперимент — паровые тефтели из индейки с кабачком — я съела сама. Было... непривычно. Не хватало соли, жира. Но через час я поймала себя на мысли, что в животе удивительная легкость. Никакой изжоги, никакой тяжести.
ФИНАЛ: Новая каша
Я позвонила в дверь их квартиры в субботу утром. Сердце колотилось как у школьницы.
Открыл Олег. Бледный еще, но улыбающийся.
— Мам? Привет. Проходи.
Выглянула Лена. Напряглась, увидев у меня в руках большую сумку.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
— Здравствуй, дочка, — я разулась, прошла на кухню и поставила сумку на стол. — Я тут принесла...
Они оба напряглись. Ждали пирогов? Котлет?
Я достала контейнер.
— Это суфле из судака. На пару. И запеканка творожная, без сахара, с изюмом и грушей.
Лена удивленно приподняла брови. Она открыла контейнер, понюхала.
— Пахнет... травами? Тимьян?
— И немного розмарина, — кивнула я. — Я в книге вычитала. И еще... Лен, напиши мне рецепт той каши. Ну, которую ты тогда варила. Я пробовала сама, но у меня она какая-то не такая вязкая получается. У тебя секрет какой-то?
Лена посмотрела на меня. Впервые за этот месяц лед в её глазах растаял. Она вдруг улыбнулась — тепло, по-настоящему.
— Секрет в том, Галина Петровна, чтобы овсянку замачивать с вечера. Тогда она разваривается быстрее и обволакивает желудок.
— Научишь? — спросила я тихо.
— Научу, — ответила она. — Садитесь, я как раз чай заварила.
Олег смотрел на нас и улыбался. Он взял кусок моей запеканки, откусил и закрыл глаза.
— Вкусно, мам. Правда вкусно. И... безопасно.
Я смотрела на них и понимала: любовь — это не накормить до отвала тем, что нравится тебе. Любовь — это накормить тем, что нужно им. И иногда отойти от плиты, чтобы дать место другим. Даже если ты кормила его тридцать лет. Особенно, если ты кормила его тридцать лет.
https://dzen.ru/a/aYNjSXl2Ug_DR6Mkhttps://dzen.ru/a/aYNpWbhud2VrqXodhttps://dzen.ru/a/aYbF6fk2nRiCVrpv