— Не смей кормить моего сына этим мусором!
Голос Галины Васильевны разрезал уютную тишину кухни, как ржавый нож. Я даже не успела выпустить из рук кухонное полотенце, как она решительно шагнула к духовке, распахнула дверцу и голыми руками, презрев прихватки, вытащила стеклянную форму.
Там, в золотистом масле, в окружении веточек розмарина и карамелизированных томатов черри, томилась отборная радужная форель. Я купила ее после тяжелейшей двенадцатичасовой смены, отдав половину аванса, просто чтобы порадовать мужа в годовщину нашего знакомства.
Спустя секунду форма с грохотом опустилась на столешницу. Свекровь брезгливо подцепила рыбу лопаткой и — я смотрела на это, словно в замедленной съемке — одним движением смахнула мой труд в мусорное ведро. Прямо на картофельные очистки и чайные пакетики.
— У Игореши слабый желудок! — припечатала она, поворачиваясь ко мне. Ее глаза метали торжествующие молнии. — Эти твои модные специи, эти травы… Ты хочешь ему язву заработать? Я принесла нормальную еду.
Она с грохотом водрузила на плиту свою эмалированную кастрюлю, из-под крышки которой мгновенно потянуло тяжелым, удушливым запахом жареного сала и лука. Те самые котлеты.
В этот момент в коридоре щелкнул замок. Это вернулся с работы мой муж. Мой Игорь. И я, наивная, всё ещё думала, что сейчас он войдет, увидит эту картину и раз и навсегда расставит всё по своим местам.
Часть 1. Вторжение на личную территорию
День с самого утра не задался. Знаете, каково это — работать заведующей аптекой в сезон осенних простуд? Это бесконечная вереница чихающих, кашляющих людей, это жалобы на цены, это сверка рецептов, от которых рябит в глазах. К вечеру ноги гудят так, словно ты прошла марш-бросок, а в голове стоит монотонный гул от гудения люминесцентных ламп и чужих диагнозов. Выходя вечером на промозглую улицу спального района Петербурга, где ледяной ветер с Финского залива пронизывает до костей, мечтаешь только об одном: о тишине и тепле своего дома.
Но сегодня был особенный день. Пять лет со дня нашего с Игорем первого свидания. Я зашла на фермерский рынок, выбрала самую свежую форель с серебристой чешуей, купила дорогие специи. Я хотела создать атмосферу. Хотела, чтобы мы сели за стол, зажгли свечи, налили вина и просто побыли вдвоем.
Я приготовила всё идеально. Рыба уже румянилась в духовке, наполняя кухню тонким ароматом прованских трав. Я как раз нарезала салат, когда в коридоре раздался звук, который всегда заставлял меня внутренне сжиматься. Скрежет ключа в замочной скважине.
Это не мог быть Игорь — он предупредил, что задержится на полчаса. Этот ключ был только у одного человека в мире. У Галины Васильевны.
Она вошла, как всегда, без стука, без звонка. Просто распахнула дверь в нашу жизнь, принося с собой запах сырости, старой шерсти и какой-то непоколебимой уверенности в собственной правоте.
— Марина? А ты почему дома так рано? — ее голос прозвучал скорее обвинительно, чем удивленно.
— У меня закончилась смена, Галина Васильевна, — стараясь держать тон ровным, ответила я, вытирая руки. — А вы какими судьбами? Мы вас не ждали.
Она проигнорировала мой вопрос, шумно снимая пальто и проходя прямо в кухню в уличной обуви. Ее ноздри хищно раздулись, уловив запах из духовки.
— Что это тут воняет? Трава какая-то? Ты опять свои эксперименты ставишь?
Дальше всё произошло за считанные секунды. Ее бросок к плите, открытие духовки, мой окрик, который она проигнорировала. И вот моя рыба — мой подарок нам обоим — летит в мусорное ведро. Я стояла, парализованная этой первобытной наглостью. Внутри меня поднималась волна обжигающего гнева. Это был мой дом. Моя кухня. Мои продукты.
Она деловито расставляла свои судочки, бормоча под нос о том, что современные женщины совсем разучились заботиться о мужчинах.
— Мужику нужно мясо! Нормальное мясо, а не эта ваша диетическая ерунда. Я ему таких котлеток нажарила, со свининкой, с чесночком. Поест и сил наберется. А то худой стал, как щепка, смотреть больно.
Я набрала в грудь воздуха, чтобы сказать ей всё. Чтобы потребовать вернуть ключ. Чтобы выставить ее за дверь прямо сейчас. Но тут хлопнула входная дверь.
— Девчонки, я дома! — раздался из коридора усталый, но радостный голос Игоря. — А чем это так вкусно пахнет? Котлетами?
Галина Васильевна победно улыбнулась мне. Эта улыбка говорила: «Смотри и учись, кто здесь главная женщина в его жизни». А я стояла у мусорного ведра, глядя на испорченный ужин, и чувствовала, как внутри меня что-то навсегда ломается.
Часть 2. Предательство тишины
Игорь вошел на кухню, на ходу ослабляя галстук. Он выглядел измотанным: темные круги под глазами, помятая рубашка. Но при виде матери его лицо озарилось детской, почти виноватой улыбкой.
— Мам? А ты чего не сказала, что зайдешь?
— Сюрприз решила сделать, сыночек, — пропела Галина Васильевна, мгновенно меняя интонацию с командирской на елейную. — Смотрю, жена-то твоя тебя совсем травой закормила. Вот, принесла тебе нормальной еды. Садись, пока горячее.
Игорь перевел взгляд на меня. Я стояла, скрестив руки на груди, бледная, с пылающими щеками. Мой взгляд выразительно переместился с его лица на мусорное ведро. Он проследил за моим взглядом и увидел там, среди очисток, перемазанную остатками чужого мусора запеченную рыбу.
На секунду в его глазах мелькнуло понимание. Он понял, что именно произошло. Он знал, как я ждала этого вечера. Знал, сколько стоит эта рыба.
— Мам… — неуверенно начал он. — А зачем ты… рыбу-то выкинула? Марина же готовила.
— Да какая это рыба, Игореша! Это же отрава сплошная! — всплеснула руками свекровь. — Я же о твоем здоровье пекусь! Ты вспомни, как у тебя в детстве гастрит был! Тебе такое нельзя. Садись, ешь котлеты.
Я смотрела на Игоря в упор. Ну же, кричало всё внутри меня. Скажи ей. Скажи, что это наш дом. Скажи, чтобы она не смела так со мной обращаться. Защити меня.
Игорь переминался с ноги на ногу. Ему было неловко. Он терпеть не мог конфликты, всю жизнь привыкнув прятаться от материнского напора за покорным молчанием. Он посмотрел на меня, потом на мать, потом на дымящиеся жирные котлеты.
И он сдался.
— Ну мам, ну зачем ты так жестко, — пробормотал он, усаживаясь за стол. — Марин, ну не злись. Она же просто заботится. Правда, я так устал сегодня, сил нет ругаться. Давай завтра поговорим?
Он взял вилку и отломил кусок материнской котлеты.
В этот момент тишина на кухне стала оглушительной. Я слышала только чавканье и то, как колотится мое собственное сердце. Предательство не всегда выглядит как измена или удар в спину. Иногда оно выглядит вот так: твой мужчина сидит и жует котлету, пока его мать топчет твое достоинство.
— Вкусно, сынок? — умильно спросила свекровь, гладя его по плечу.
— Угу. Спасибо, мам.
Я медленно развязала фартук. Положила его на стул.
— Приятного аппетита, — тихо, но так, что слова зазвенели в воздухе, сказала я. Развернулась и вышла из кухни.
Я не плакала. Слез не было. В спальне я села на край кровати, глядя на темное окно, за которым барабанил мелкий петербургский дождь. Обычная женщина на моем месте устроила бы скандал. Бросила бы в стену тарелку. Начала бы кричать, требуя отдать ключи. Но я знала Игоря. Скандал сделал бы меня в его глазах «истеричкой», а мать — «невинной жертвой», которую нужно утешать.
Если он считает, что ее опека — это благо, а мои усилия ничего не значат… Что ж. Значит, пришло время дать ему то, чего он, по его мнению, так хочет. В ту ночь, слушая, как муж тихо посапывает рядом, отвернувшись к стене, я приняла решение. Я объявлю итальянскую забастовку.
Часть 3. Итальянская забастовка
Утро началось с паники.
Обычно я вставала на сорок минут раньше. Варила кофе в турке — Игорь любил с корицей. Гладила ему свежую рубашку, собирала контейнер с полезным обедом. Но сегодня я проснулась ровно по своему будильнику.
Я не спеша приняла душ, оделась, нанесла макияж. Зашла на кухню, заварила себе зеленого чая, отрезала кусок сыра.
В коридоре послышались торопливые шаги. Игорь влетел на кухню, взъерошенный, с галстуком в руке.
— Марин, а где моя голубая рубашка? Я в шкафу не нашел. И кофе не пахнет… Мы проспали?
Я сделала изящный глоток чая.
— Нет, дорогой, я не проспала. А насчет рубашки и завтрака — тебе лучше позвонить маме.
Игорь замер, не донеся руку до воротника.
— В смысле… маме? При чем тут мама? Марин, ты чего, обиделась из-за вчерашнего? Ну я же просил прощения. Ну мама старый человек, у нее свои заскоки…
— Я совершенно не обиделась, Игорь, — я улыбнулась, и моя улыбка была холодной, как кафель в аптеке. — Я просто сделала выводы. Вчера твоя мама ясно дала понять, что я неправильно за тобой ухаживаю. Кормлю мусором. А ты с ней согласился, сказав, что она «просто заботится».
— Я такого не говорил! Я сказал…
— Ты сказал то, что сказал. А раз Галина Васильевна знает, как тебе лучше, я уступаю ей это право. Я больше не готовлю тебе еду. Не стираю твои вещи. Не глажу рубашки. Я не собираюсь соревноваться за право быть твоей прислугой. Отныне твой быт — это зона ответственности твоей мамы.
— Марин, ну это же детский сад! — он начал закипать, понимая, что опаздывает. — И в чем я сейчас пойду?
— Можешь пойти в той, что висит на спинке стула со вчерашнего дня. Или погладить сам. Извини, мне пора на работу, поставка антибиотиков пришла.
Я взяла сумочку, накинула тренч и вышла за дверь, оставив его растерянно стоять посреди кухни.
К обеду мой телефон разразился звонком. На экране высветилось: «Галина Васильевна». Я сделала глубокий вдох и нажала кнопку ответа.
— Марина! Это что за фокусы?! — её голос дрожал от праведного гнева. — Игореша звонил! Сказал, что ушел на работу голодный и в мятом! Ты совсем стыд потеряла? Ты жена или кто?!
— Здравствуйте, Галина Васильевна, — миролюбиво ответила я. — Я плохая жена. Вы же сами вчера это доказали. Моя еда — мусор. Поэтому я решила больше не травмировать пищеварение вашего сына. У вас же есть ключ? Вот и замечательно. Вы так хотели о нем заботиться — я вам не мешаю.
— Ах ты… Да я! Да я приеду и всё сама сделаю! И накормлю, и обстираю! Мой мальчик страдать из-за твоей лени не будет!
— Буду вам очень признательна, — искренне сказала я и положила трубку.
Ловушка захлопнулась. Галина Васильевна с восторгом приняла этот вызов. Она решила доказать мне, насколько она идеальная мать и хозяйка. Она не понимала, что своими же руками затягивает петлю на шее собственного сына.
Часть 4. Пиррова победа свекрови
Следующие две недели наша квартира напоминала филиал советской столовой.
Каждый вечер, возвращаясь с работы, я заставала одну и ту же картину. Галина Васильевна, повязав поверх платья необъятный фартук, царила на моей кухне. В воздухе стоял тяжелый чад: жарилось, парилось, пеклось. На плите булькали наваристые борщи на мозговой косточке, в духовке томились горы пирожков с мясом.
Игорь первое время был в восторге. Еще бы! Он возвращался домой, а его встречала мама, которая тут же усаживала его за стол, подкладывала лучшие куски, заглядывала в рот и причитала, как он устал на своей тяжелой работе.
Я же вела себя идеально. Я здоровалась со свекровью, мило улыбалась, брала свой легкий йогурт или заказанный в доставке салат и уходила в комнату. Я стала записываться на пилатес после работы. Я начала читать книги, до которых не доходили руки. Я перестала быть белкой в колесе.
Но сказка для Игоря начала рушиться быстрее, чем я ожидала.
Первым сдался его организм. Тридцатишестилетний офисный работник, привыкший к более-менее сбалансированному питанию, не мог выдержать ежедневного напора жареного теста, сала и майонезных салатов. Однажды ночью Игорь проснулся от изжоги, долго копался в аптечке, а потом сидел на кухне, глотая соду. Я видела это, но промолчала.
Затем начались проблемы с личным пространством. Галина Васильевна не ограничилась кухней. Получив официальный мандат на «заботу», она начала расширять свои владения.
Возвращаясь с работы, Игорь больше не мог бросить пиджак на кресло — мать тут же подлетала, читала нотацию о неаккуратности и уносила вещь в чистку. Он не мог посмотреть вечером футбол с пивом — Галина Васильевна садилась рядом на диван, тяжело вздыхала и начинала рассказывать о своих болячках, о ценах на гречку и о том, как соседка сверху залила ей балкон.
— Мам, ну я кино хочу посмотреть, — робко пытался он отбиться.
— Смотри-смотри, сыночек, я же тебе не мешаю. Я просто посижу рядышком. Мы же так редко общаемся! А Марина твоя всё равно в комнате сидит, ей до тебя и дела нет.
Игорь начал возвращаться домой позже. Он придумывал задержки на работе, пробки, встречи с клиентами. Лишь бы сократить время пребывания в этом удушливом коконе материнской любви.
Но Галина Васильевна не сдавалась. Она ждала его до победного, разогревая свой борщ по третьему кругу.
А однажды вечером я увидела, как Игорь, придя с работы, зашел в нашу спальню и замер на пороге. Я отложила книгу и посмотрела на него. Его лицо пошло красными пятнами. Он смотрел на нашу кровать.
Я проследила за его взглядом и почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Часть 5. Воздух заканчивается
На нашей кровати было постелено новое белье. Не наш графитово-серый шелковый комплект, который мы выбирали вместе, а чудовищное байковое недоразумение в гигантских розовых розах.
Но это было не всё. Мои вещи на туалетном столике были сдвинуты в угол, а вещи Игоря — аккуратно разложены по линеечке. И самое ужасное: дверцы шкафа были приоткрыты, и я видела, что вещи внутри переложены.
— Что здесь произошло? — севшим голосом спросил Игорь.
Из коридора тут же вынырнула Галина Васильевна, держа в руках стопку отглаженных мужских футболок.
— Ой, Игореша, ты уже всё увидел! — заворковала она. — А я решила вам генеральную уборочку сделать. А то у вас в спальне пылища под кроватью, и белье это черное, как в гробу, прости Господи. Я вам своё принесла, байковое, тепленькое! И в шкафу у тебя прибралась. А то Марина твоя даже трусы тебе сложить ровно не может. Я там тебе, кстати, новые купила, семейные. А то носишь эти плавки, всё себе пережмешь.
Лицо Игоря стало из красного багровым. Мужчине тридцать шесть лет. Он успешный системный аналитик, руководит отделом. А его мать только что призналась, что рылась в его нижнем белье и обсуждала его трусы в присутствии жены.
Я молчала. Я видела, как в нем борется привитое с детства чувство вины перед матерью и жгучее, пульсирующее мужское унижение.
— Мама… — выдавил он. — Зачем ты… зачем ты лезешь в нашу спальню? Это же наша личная территория.
— Какая еще территория! — мгновенно обиделась Галина Васильевна, прижимая футболки к груди. Глаза ее наполнились слезами, губы задрожали — она мастерски включала режим жертвы. — Я для него стараюсь, спину гну, пылью дышу! Родная мать ему уже мешает! Я же как лучше хочу! Жена твоя палец о палец не ударит, так хоть я о тебе позабочусь!
— Мам, ну пожалуйста, не плачь, — Игорь привычно сдулся, инстинктивно делая шаг назад. — Спасибо, конечно. Но больше не надо убираться в спальне. Ладно?
— И не буду! И делайте тут что хотите! — она театрально швырнула футболки на пуфик и, всхлипывая, вышла из комнаты. Через минуту хлопнула входная дверь.
Игорь бессильно опустился на край кровати, прямо на эти розовые байковые розы. Он закрыл лицо руками.
— Марин… — глухо произнес он. — Пожалуйста. Давай закончим этот цирк. Скажи ей, чтобы она больше не приходила.
Я отложила книгу, подошла к нему и мягко, но непреклонно посмотрела ему в глаза.
— Нет, Игорь.
— Что значит «нет»?! Ты же видишь, что происходит! Она меня с ума сведет!
— Я вижу, — спокойно ответила я. — Но это не я дала ей ключи от нашей квартиры. И не я согласилась с тем, что она имеет право хозяйничать в нашем доме. Это твоя мама, Игорь. И разбираться с ней будешь ты. Сам.
Он посмотрел на меня так, словно впервые увидел. В его глазах был страх. Страх перед необходимостью наконец-то стать взрослым и сказать матери «нет».
И он не смог. На следующий день Галина Васильевна вернулась, как ни в чем не бывало. А через три дня произошла катастрофа.
Часть 6. Точка невозврата
У Игоря намечался важнейший проект на работе. Запуск новой системы для крупного банка. Он работал на износ, засиживаясь за ноутбуком в гостиной до трех ночи. На столе росли горы распечаток со схемами, графиками, какими-то пометками, понятными только ему одному. Он строго-настрого запретил мне прикасаться к этому столу. Я и не трогала.
Был четверг. Презентация проекта была назначена на утро пятницы. Игорь спал всего три часа, ушел на работу бледный, с красными глазами, забыв дома обед.
Вечером я вернулась с работы пораньше. Галина Васильевна уже была там. Она гремела тазами в ванной, и лицо у нее было подозрительно одухотворенное.
— Галина Васильевна, что за масштабные работы? — спросила я, разуваясь.
— Ой, Мариночка, — махнула она рукой. За последние дни она сменила гнев на милость, так как была уверена в своей полной победе надо мной. — Решила Игореше сюрприз сделать. Он же так устает со своими компьютерами! Прихожу, а у него в гостиной на столе — ну просто свалка! Бумаги какие-то мятые, черновики, кружки из-под кофе. Грязища!
Мое сердце пропустило удар.
— И… что вы сделали? — стараясь не выдать подступившего ужаса, спросила я.
— Как что? Прибралась! Стол протерла полиролью, кружки помыла. А весь этот бумажный хлам собрала и на помойку вынесла. Сейчас вот шторы стираю, чтобы свежестью пахло, когда он с работы придет. Он же так обрадуется!
Я медленно прошла в гостиную. Большой дубовый стол, за которым Игорь работал последние две недели, был девственно чист. Он блестел от полироли. Ни единого листочка. Ни одной схемы базы данных, которые он рисовал от руки, потому что ему «так лучше думалось».
Она выбросила его проект. Выбросила плоды его бессонных ночей, потому что они показались ей некрасивыми.
Я села в кресло. Я не стала бежать на помойку, не стала кричать на свекровь. Это был не мой урок. Это был экзамен для Игоря. И он должен был сдать его сам.
В семь вечера в замке повернулся ключ. Игорь вошел в квартиру. Он был похож на натянутую струну.
— Марин, я дома! — крикнул он, скидывая ботинки. — Завтра в девять утра сдача. Мне нужно еще пару часов посидеть над архитектурой, свести всё воедино, и я свободен! Господи, как я устал...
Он прошел в гостиную. Я сидела в кресле и молча смотрела на него.
Игорь бросил взгляд на свой стол. Остановился. Моргнул. Сделал шаг вперед.
— Марин… — его голос вдруг стал тонким, срывающимся. — А где… где мои бумаги?
— Игореша, сыночек, пришел! — из ванной, вытирая руки полотенцем, выплыла сияющая Галина Васильевна. — А я тебе тут красоту навела! Смотри, как стол блестит! И дышать сразу легче стало, правда?
Игорь медленно повернулся к матери. Его лицо побледнело так сильно, что стало цвета мела.
— Мама… — прохрипел он. — Где. Мои. Бумаги.
— Да я же говорю, выкинула я этот мусор! — беззаботно отмахнулась она. — Там же одни почеркушки были, всё в кофе изляпано. Я всё в пакет собрала и в бак на улице отнесла, еще часа три назад. Мусоровоз как раз проезжал…
Дальнейшее было похоже на взрыв плотины.
Часть 7. Разрыв пуповины
— Ты… ты что сделала?! — голос Игоря сорвался на крик, от которого, казалось, зазвенели стекла в окнах.
Галина Васильевна отшатнулась, прижимая к себе полотенце. Я никогда не видела, чтобы Игорь так кричал. Вся его подавленная ярость, вся усталость, всё унижение последних недель вырвались наружу единым потоком.
— Это был мой проект! — ревел он, хватаясь за волосы. — Моя работа! Я две недели не спал! Там были чертежи, которые я не успел оцифровать! Ты понимаешь, что ты наделала?! Меня завтра уволят к чертовой матери из-за тебя!
— Игорек… сыночек… да я же не знала… — свекровь съежилась, мгновенно превратившись из властной хозяйки в испуганную старушку. Слезы брызнули из ее глаз. — Я же как лучше хотела! Я же просто убраться хотела, заботилась о тебе…
— К черту твою заботу! — громыхнул он, ударив кулаком по чистому столу. Полироль блеснула в свете лампы. — Заботилась?! Ты задушила меня своей заботой! Ты лезешь в мои трусы, ты кормишь меня жиром, от которого меня тошнит, ты выбрасываешь мою работу! Ты не обо мне заботишься, ты о себе заботишься! Тебе просто нужно всё контролировать!
— Да как ты смеешь! — взвизгнула Галина Васильевна, пытаясь перейти в привычную контратаку. — Я тебе жизнь отдала! Я тебя одна растила! А ты… ты ради этой… — она ткнула в меня пальцем, — матери родной готов глотку перегрызть из-за бумажек!
— Не смей вплетать сюда Марину! — отрезал Игорь. Его трясло. — Марина здесь вообще ни при чем. Это мой дом. Мой. И ее. И правила здесь устанавливаем мы.
Он тяжело задышал, глядя на плачущую мать. В комнате повисла тяжелая, густая пауза. Я видела, как в Игоре ломается что-то старое, инфантильное, и как сквозь эту боль проступает взрослый мужчина.
Он подошел к ней вплотную. Протянул руку ладонью вверх.
— Ключи, мама.
Галина Васильевна замерла, глотая слезы.
— Что?
— Отдай мне ключи от нашей квартиры. Сейчас же. Ты больше не придешь сюда без приглашения.
— Сыночек… ты выгоняешь мать? — она попыталась сыграть последнюю карту — жалость. Она схватилась за сердце, закатила глаза. Но Игорь остался непреклонен.
— Я не выгоняю мать. Я выгоняю незваную гостью. Ключи.
Трясущимися руками, размазывая по щекам черную тушь, Галина Васильевна достала из кармана фартука связку ключей. Она с лязгом бросила их на тумбочку в коридоре.
— Будьте вы прокляты со своей свободой, — прошипела она, натягивая пальто. — Ноги моей здесь больше не будет! Умру — не звоните!
Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что с потолка посыпалась мелкая побелка.
Игорь стоял в коридоре, опустив голову. Потом он сполз по стене на пол, уткнулся лицом в колени и глухо, надрывно застонал. Ему предстояла бессонная ночь: пытаться восстановить по памяти хоть что-то из утраченного проекта.
Я встала с кресла, пошла на кухню. Включила кофемашину. Достала чистую кружку. Налила крепкий, горячий эспрессо. Подошла к Игорю и молча протянула ему чашку.
Он поднял на меня красные, измученные глаза. Взял кофе.
— Прости меня, — хрипло сказал он. — Ты была права. Во всем.
— Пей, — мягко сказала я. — И садись за компьютер. Я сварю тебе нормальный ужин. Нам предстоит долгая ночь.
Часть 8. Свет в конце туннеля
Игорь чудом сдал проект. Не на отлично, получил выговор за срыв некоторых сроков, но работу сохранил. То потрясение, которое он пережил, стало для него самой жесткой, но необходимой терапией.
Моя «итальянская забастовка» закончилась в ту же ночь. Но мы больше не вернулись к прежней жизни. Игорь, словно очнувшись от долгого сна, начал сам стирать свои вещи. Он научился готовить два простых ужина и взял на себя покупку продуктов по выходным. Оказалось, что когда рядом нет женщины, готовой подстелить соломку под каждый шаг, мужчина вполне способен быть самостоятельным партнером.
С Галиной Васильевной мы не общались ровно месяц. Она ждала, что Игорь приползет на коленях, умоляя о прощении и мамином борще. Но Игорь лишь звонил ей раз в неделю, коротко спрашивал о здоровье и вежливо прощался, пресекая любые попытки манипуляций.
Но я не хотела войны. Я знала: победа над свекровью не должна означать ее полного уничтожения. Она всё-таки была матерью моего мужа. Ей было просто очень одиноко и страшно стать ненужной. Границы были выстроены, крепость защищена. Пришло время для милосердия.
Был воскресный день, конец октября. В Петербурге выдался редкий солнечный полдень. Листья в парке шуршали под ногами золотым ковром.
Мы стояли у дверей квартиры Галины Васильевны. Игорь нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щелкнул замок. Свекровь открыла дверь. Она заметно сдала за этот месяц, похудела, в глазах уже не было той железной уверенности.
Она увидела Игоря, и ее губы задрожали. А потом она перевела взгляд на меня. Она ждала торжества в моих глазах. Ждала, что я буду смотреть на нее как победительница на поверженного врага.
Но я протянула ей красивый подарочный пакет.
— Здравствуйте, Галина Васильевна. Мы к вам на чай. Пустите?
Она растерянно взяла пакет. Заглянула внутрь. Там лежала тяжелая, дорогая энциклопедия высокой кулинарии. Подарочное издание. И открытка, подписанная моим почерком: "Тому, кто умеет готовить с душой. Буду рада, если мы вместе попробуем рецепт со страницы 42. Ваша невестка Марина".
На странице 42 был рецепт запеченной форели с розмарином.
Галина Васильевна подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но это были уже другие слезы. Слезы понимания. Она сделала шаг назад, пропуская нас в квартиру.
— Проходите, — тихо сказала она. — Чайник как раз вскипел.
Мы сидели за круглым столом в ее гостиной. Мы пили чай. Мы не обсуждали прошлое, не вспоминали ни котлеты, ни мусорное ведро, ни выброшенные документы. В воздухе еще висело легкое напряжение, но оно уже не было токсичным. Это было напряжение людей, которые учатся узнавать друг друга заново.
Я смотрела на Игоря. Он сидел расслабленно, обнимая меня за плечи одной рукой, а другой размешивая сахар в чашке. Он больше не был мальчиком, мечущимся между двух огней. Он был мужем. Мужчиной, который смог защитить свою семью.
Любовь матери к сыну — великая сила. Но иногда, чтобы эта любовь не превратилась в удавку, кто-то должен иметь мужество эту удавку ослабить. Даже если для этого придется позволить ужину полететь в мусорное ведро. Потому что именно там, на дне, иногда находится точка опоры, от которой можно оттолкнуться, чтобы наконец-то начать жить по-настоящему.