Знаете, как это бывает — стоишь у плиты, помешиваешь борщ, а в голове крутится: вот ещё два месяца, ну три от силы, и хватит. Хватит на домик. Не коттедж какой-нибудь трёхэтажный, нет. Маленький, деревянный, с резными наличниками и верандой, откуда видно Горьковское море. Я его нашла случайно, на «Авито», три года назад. Хозяйка — старушка из Городца — просила немного, по нынешним меркам смешные деньги. Но для меня, бухгалтера с окладом, который за десять лет вырос на жалкие проценты, это были деньги большие.
Три года я вела тетрадку. Зелёную, в клетку,
с котёнком на обложке — дочка когда-то подарила. Записывала каждую
тысячу. Вычёркивала, когда переводила на отдельную карту, о которой
Виктор не знал. Думала — вот сюрприз ему будет! Вот обрадуется! Мы же
вместе мечтали: он рыбачить, я — варенье варить, внуков возить на
лето...
Тем вечером я открыла приложение, чтобы в последний раз посмотреть на сумму. Полюбоваться. Завтра — сделка.
А там — ноль.
Ноль рублей, ноль копеек.
Я сначала решила — сбой. Перезагрузила
телефон. Потом позвонила на горячую линию банка. Девушка проверила:
«Перевод осуществлён сегодня в 14:37, получатель — Маргарита
Сергеевна...»
Рита. Золовка.
Я вышла в коридор. Виктор сидел перед телевизором, смотрел футбол.
— Витя, — говорю, — а где мои деньги?
Он даже не повернулся:
— Какие деньги?
— Те, что на карте были. Триста восемьдесят тысяч.
Вот тогда он посмотрел. Спокойно так, как на ребёнка, который спрашивает глупость.
— А, эти... Ритке отдал. У неё коллекторы,
кредит висит. А ты молодая ещё, Лен. Пятьдесят два года — это разве
возраст? Заработаешь. А сестре — нужнее.
Часть первая
Молодая.
Это слово билось у меня в голове всю ночь. Я
лежала рядом с Виктором — он храпел, как обычно, — и думала: молодая. В
пятьдесят два. С больными коленями от сидячей работы. С давлением,
которое скачет после каждого квартального отчёта. С варикозом, который я
прячу под брюками, потому что юбки носить стыдно.
Молодая — это когда тебе двадцать пять и
кажется, что впереди бесконечность. А в пятьдесят два ты уже понимаешь:
каждый год — подарок. Каждая тысяча, отложенная в сторону — маленькая
победа над жизнью, которая норовит отнять.
Триста восемьдесят тысяч.
Я встала в шесть утра, как обычно. Сварила кашу, нарезала бутерброды. Виктор проснулся к восьми, сел завтракать.
— Лен, ты чего смурная? — спросил он, намазывая масло на хлеб. — Из-за денег, что ли? Да ладно тебе, Ритка вернёт. Когда-нибудь.
Когда-нибудь.
Я знала Риту двадцать восемь лет — ровно
столько, сколько была замужем за её братом. За это время она не вернула
ни одного долга. Ни мне, ни свекрови, ни подругам. У неё всегда
находилась причина: то сын заболел, то машина сломалась, то ремонт
срочный. Рита жила так, будто мир ей должен. А мир, в её понимании, —
это родственники, которые обязаны помогать.
— Витя, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — эти деньги я копила три года. На дачу. Ты знал.
— Знал, — он пожал плечами. — Но дача подождёт. А Ритку бы затаскали по судам.
— По каким судам? Она что, кредит не платила?
— Ну... там сложная история. Лёшка её машину взял, а оформили на Ритку, и теперь...
Лёшка. Племянник. Тридцать лет, ни дня не
работал. Вернее, работал — месяц тут, неделю там. Всё искал себя. Нашёл
только диван и компьютерные игры.
— Подожди, — я отложила ложку. — То есть Рита взяла кредит, чтобы Лёшке машину купить?
— Ну да. А что такого? Парню ездить надо, на работу устраиваться.
— На какую работу, Витя? Он три года «устраивается»!
— Ты не понимаешь. Без машины сейчас никуда.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Хотя
нет — узнавала. Просто раньше не хотела видеть. Виктор всю жизнь так
жил: его семья — священна, а я — приложение. Удобное, тихое, работящее
приложение.
После завтрака я поехала на работу. В
маршрутке, которая ползла по Московскому шоссе, я открыла тетрадку с
котёнком. Полистала страницы. Каждая запись — как маленькая история.
«Январь 2023 — премия за год, 15 000. Отложила 10 000».
«Март 2023 — подработка в «Семейной аптеке», расчёт больничных. 8 000».
«Июль 2023 — продала мамино кольцо. Простите, мама. 12 000».
Мамино кольцо. Тонкое, золотое, с крошечным
рубином. Мама носила его всю жизнь, не снимая. Когда она умерла, я
хотела оставить кольцо себе, но... деньги были нужнее. Я уговаривала
себя: мама бы поняла. Мама бы хотела, чтобы у меня была своя дача, свой
угол, своё место на земле.
И вот теперь это кольцо — вернее, деньги за
него — у Риты. Закрывают кредит за машину, на которой Лёшка катает
девчонок из «Тиндера».
В клинике день тянулся медленно. Цифры
расплывались перед глазами. Я делала ошибки — я, которая за пятнадцать
лет работы ни разу не ошиблась в расчётах. Марина, наша старшая
медсестра, заглянула ко мне в обед:
— Лен, ты чего? Лица на тебе нет.
— Да так... семейное.
Марина присела на краешек стула. Мы с ней не
то чтобы дружили, но за годы притёрлись. Она знала про дачу — я однажды
проговорилась, когда мы вместе дежурили в новогоднюю ночь.
— Что случилось?
И я рассказала. Сама не знаю, почему — наверное, нужно было выговориться. Марина слушала молча, потом покачала головой:
— Так это же... это же воровство, Лен.
— Какое воровство? Мы женаты.
— И что? Твоя карта, твои деньги. Он не имел права.
— Он знал пин-код.
— Неважно. Ты ему разрешала переводить?
Я молчала. Разрешала? Нет. Я вообще не говорила ему, сколько накопила. Думала — сюрприз. Вот дура.
— Слушай, — Марина понизила голос, — у
меня подруга есть, Наташа. Адвокат. Бракоразводные дела, раздел
имущества. Хочешь, телефон дам?
— Зачем?
— Затем, Лен. Ты же понимаешь, что это не первый раз и не последний? Сегодня триста тысяч, завтра — квартира.
Квартира.
Я об этом не думала. Наша «двушка» на
Автозаводе — она тоже общая. Куплена в браке, записана на Виктора. Как и
машина — его любимый «Тигуан», которым он гордится, будто сам его
собрал.
— Дай телефон, — сказала я.
Вечером, когда Виктор уехал в гараж, я позвонила Наташе. Голос у неё оказался усталый, но деловой.
— Елена Павловна? Марина про вас рассказывала. Давайте встретимся, обсудим. Завтра в час сможете?
Я смогла. Отпросилась на обед пораньше, сказала — к врачу.
Наташин офис располагался в старом здании
на Большой Покровской, во дворе, на третьем этаже без лифта. Я
запыхалась, пока поднималась. Наташа — женщина моих лет, с короткой
стрижкой и цепким взглядом — усадила меня в кресло, налила воды.
— Рассказывайте. Подробно. С самого начала.
И я рассказала. Про тетрадку, про карту,
про Риту с её вечными долгами, про Виктора, который считает меня
«молодой». Наташа слушала, делала пометки.
— Карта на ваше имя?
— Да.
— Муж знал пин-код?
— Ну... видимо, подсмотрел. Или угадал, там дата рождения дочки.
— Согласие на перевод вы не давали?
— Нет. Я вообще не знала, пока не проверила.
Наташа отложила ручку.
— Елена Павловна, формально это сложно
квалифицировать как кражу — вы в браке, он не посторонний. Но если
дойдёт до развода и раздела, мы можем учесть эту сумму. Плюс у нас есть
кое-что интересное.
— Что?
— Машина. «Фольксваген Тигуан», верно? Куплена в браке?
— Да, четыре года назад.
— На чьи деньги?
Я задумалась. Деньги были общие — мы оба
работали, складывали в семейный бюджет. Но я тогда получила наследство
от тётки — небольшое, сто тысяч. Все пошли на первый взнос.
— В основном на общие. Но сто тысяч — мои личные, наследство.
Наташа улыбнулась. Не радостно — профессионально.
— Вот это уже интереснее. Если докажем,
что часть средств — ваше личное имущество, машина делится не пополам. И
есть ещё один момент...
Она открыла ноутбук, что-то нашла.
— Квартира ваша — на мужа оформлена, говорите? Но куплена в браке?
— Да.
— Тогда она общая, независимо от того, чьё имя в документах. При разводе — пополам.
Пополам.
Я вышла из офиса Наташи с папкой
документов и странным чувством. Не облегчение — нет. Скорее, холодная
ясность. Как будто туман, в котором я жила двадцать восемь лет, вдруг
рассеялся.
Вечером Виктор вернулся весёлый — выиграл в домино у соседей по гаражу.
— Лен, ужин готов?
— На плите.
Он ел, смотрел телевизор, рассказывал про
какой-то карбюратор. Я смотрела на него и думала: ты даже не замечаешь.
Не замечаешь, что я молчу. Что не смеюсь твоим шуткам. Что впервые за
двадцать восемь лет смотрю на тебя и вижу — чужого.
Ночью, когда он уснул, я достала телефон и написала Наташе:
«Давайте начнём».
Часть вторая
Следующие две недели я жила двойной жизнью.
Утром — кашу, бутерброды, маршрутка на
работу. Цифры, ведомости, расчёты больничных. Обед — чай с Мариной,
разговоры о погоде. Вечером — ужин, телевизор, храп Виктора.
А в перерывах — встречи с Наташей. Сбор документов. Справки о доходах, выписки со счетов, копии договоров.
— Вам нужно открыть отдельный счёт, —
сказала Наташа на второй встрече. — И перевести туда всё, что ещё
осталось. Зарплату — тоже.
— Он заметит.
— Пусть замечает. Вы имеете право.
Я открыла счёт в другом банке. Карту
спрятала в шкафчике на работе, за папками с документами. Виктор ничего
не заметил — он вообще не интересовался моими финансами. Я была для него
как кошелёк: всегда при нём, всегда с деньгами.
Через неделю позвонила дочь. Оля жила в Москве, работала в каком-то модном агентстве, приезжала редко — всё некогда.
— Мам, привет! Как вы там?
— Нормально, — соврала я. — Работаем.
— Пап как? Здоров?
— Здоров.
— А ты? Голос какой-то... усталый.
Я помолчала. Сказать? Не сказать? Оля любила отца. Он её баловал — всегда, с детства. «Папина дочка», так она себя называла.
— Оль, а ты давно с тётей Ритой общалась?
— С Ритой? Давно, наверное. А что?
— Да ничего. Просто спросила.
Оля помолчала.
— Мам, у вас точно всё нормально?
— Точно, Оленька. Созвонимся.
Я повесила трубку и подумала: надо будет ей всё рассказать. Но не сейчас. Сначала — дела.
На третьей неделе я решилась на разговор с
Ритой. Не по телефону — лично. Приехала к ней в воскресенье, с тортом,
как будто в гости.
Рита жила в Сормово, в старой «хрущёвке».
Квартира была заставлена мебелью: огромный диван, два шкафа, комод,
трюмо — всё какое-то бархатное, золочёное, как в дешёвом кино про
«красивую жизнь». На стене висел портрет покойного мужа Риты — дядя Коля
умер лет десять назад, оставив ей эту квартиру и пенсию по потере
кормильца.
— Леночка! — Рита расплылась в улыбке. — Какими судьбами? Проходи, проходи! Чай будешь?
— Буду.
Мы сели на кухне. Рита порезала торт — щедро, себе положила два куска.
— Ну, рассказывай, как вы там? Витя здоров? Оленька звонит?
— Рита, — я отодвинула чашку, — я насчёт денег приехала.
Улыбка на её лице дрогнула. Совсем чуть-чуть.
— Каких денег, Леночка?
— Триста восемьдесят тысяч. Которые Виктор тебе перевёл три недели назад.
Рита отвела глаза.
— А-а, эти... Ну да, Витя помог. Мы же семья, Лен. Семья должна помогать.
— Рита, это были мои деньги. Личные. Я три года копила.
— Ой, ну подумаешь, три года! Ты вон
работаешь, зарплата идёт. А у меня — пенсия, сама знаешь, какая. И Лёшке
помогать надо, он же не устроился ещё...
— Лёшке тридцать лет, — сказала я. — Он десять лет «не устроился». Сколько ещё ждать?
— Ну, время сейчас такое, работы нет...
— Работы нет? Я каждый день вижу объявления: курьеры, грузчики, продавцы. Лёшка искал?
Рита поджала губы.
— Лёшка — не грузчик. Он образованный мальчик.
— Какое у него образование?
— Ну... колледж закончил. Автомеханик.
— И где работал автомехаником?
Молчание.
Я встала.
— Рита, я хочу, чтобы ты вернула деньги. Не все сразу — частями. Но вернула.
— Леночка, какие части? У меня ничего нет! Всё на кредит ушло!
— На какой кредит? На машину, которую Лёшка разбил через месяц?
Рита вздрогнула. Откуда я узнала? Виктор
проговорился — случайно, за ужином. Оказалось, Лёшка въехал в столб на
трассе. Машину восстановили — за отдельные деньги, конечно.
— Это случайность была, — пробормотала Рита. — Гололёд...
— В июле?
Она молчала. Я смотрела на неё и понимала:
денег не будет. Никогда. Рита не считает себя должной — она считает,
что ей положено. Брат помог сестре, жена брата потерпит. Так было всегда
— значит, так будет.
— Ладно, — сказала я. — Забудь. Я поняла.
И ушла. Торт оставила — не жалко.
В маршрутке домой я думала о том, как
странно устроена жизнь. Двадцать восемь лет я была «своей» в этой семье.
Готовила на всех, убирала после праздников, возила свекровь в больницу,
когда та болела. И всё равно осталась чужой. Приложением. Функцией.
Вечером позвонила Наташа.
— Елена Павловна, я подготовила заявление. Нужна ваша подпись.
— Какое заявление?
— На арест имущества. Машины и счетов мужа.
Я помолчала. Арест. Звучало страшно. Окончательно.
— Это обязательно?
— Нет, — Наташа говорила терпеливо. — Но
если муж узнает про развод раньше времени, он может переоформить машину,
снять деньги. Арест — страховка.
— Он взбесится.
— Конечно. Но вы хотите получить свои деньги или хотите, чтобы он не злился?
Я думала. Двадцать восемь лет я хотела,
чтобы Виктор не злился. Сглаживала углы, молчала, когда хотелось
кричать. И к чему это привело? К пустому счёту и фразе «ты молодая, ещё
заработаешь».
— Хорошо, — сказала я. — Подпишу.
На следующий день я поехала в офис Наташи. Подписала бумаги. Руки немного дрожали, но голос был твёрдый.
— Что теперь? — спросила я.
— Теперь я подаю заявление в суд. Через несколько дней придёт повестка вашему мужу. И одновременно — арест на машину и счета.
— Он может что-то сделать?
— Может нанять адвоката и спорить. Но
факты на нашей стороне: машина куплена в браке, деньги переведены без
вашего согласия. Суд учтёт.
Я ехала домой и думала: вот оно.
Начинается. Двадцать восемь лет — и всё рушится из-за одного перевода.
Хотя нет, неправда. Не из-за перевода. Из-за того, что стояло за ним.
Из-за «ты молодая». Из-за уверенности Виктора, что мои деньги — его
деньги. Что мои мечты — не в счёт.
Дома Виктор смотрел футбол. Привычно. Обычно.
— Лен, пиво есть?
— В холодильнике.
Он встал, открыл бутылку, вернулся на
диван. Я смотрела на его затылок и думала: ты ещё не знаешь. Ещё
несколько дней — и твоя жизнь изменится навсегда. Как и моя.
Но моя — к лучшему.
Часть третья
Повестка пришла через пять дней.
Я была на работе, когда позвонил Виктор. Голос — странный. Не злой ещё, скорее растерянный.
— Лен, тут какая-то бумага пришла. Из суда.
— Какая бумага? — спросила я, хотя прекрасно знала.
— Не пойму... Что-то про развод и раздел имущества. Это шутка, что ли?
— Витя, я на работе. Вечером поговорим.
Я повесила трубку. Руки дрожали, но внутри
было спокойно. Странное спокойствие — как перед грозой, когда воздух
густеет и звенит.
Вечером он ждал меня в коридоре. Стоял с этой бумагой в руках — помятой, будто много раз разворачивал и сворачивал.
— Что это значит?
Я сняла пальто. Аккуратно повесила. Переобулась в тапочки.
— Это значит, что я подала на развод.
— Ты... что?!
— На развод, Витя. И на раздел имущества.
Он смотрел на меня так, будто я сказала что-то на китайском.
— Из-за этих денег, что ли? Из-за Риткиных?
— Не Риткиных. Моих.
— Да какая разница! Лен, ты с ума сошла? Двадцать восемь лет вместе — и из-за каких-то трёхсот тысяч?
— Трёхсот восьмидесяти.
Он махнул рукой.
— Да хоть миллион! Это же семья! Мы — семья! Ритка — моя сестра, понимаешь?
— Понимаю. А я — твоя жена. Была.
Виктор сел на табуретку. Тяжело, как будто ноги подкосились.
— Лен, я не понимаю... Мы же хорошо жили. Что случилось?
Что случилось. Я смотрела на него и
думала: как объяснить? Как рассказать про двадцать восемь лет, когда я
была не женой, а обслугой? Про сотни маленьких унижений, которые я
глотала молча? Про «Лен, ты молодая» — как последнюю каплю?
— Случилось то, Витя, что ты украл мои деньги.
— Не украл! Взял на время!
— Без спроса. Без согласия. Деньги, которые я копила три года.
— Но я же верну!
— Как? Ты сам говорил — Рита не отдаст.
— Ну... подкоплю. Постепенно.
Я усмехнулась.
— Ты за всю жизнь ничего не накопил, Витя.
Всё, что у нас есть — куплено на мои деньги. Квартира — моё наследство
плюс моя зарплата. Машина — мой первый взнос. А теперь ты говоришь
«подкоплю».
Он молчал. Щека дёргалась — верный признак, что злится.
— Ты всё продумала, да? — голос стал другим, жёстким. — Адвокатов наняла?
— Да.
— И на машину, значит, арест...
— Да.
Виктор встал. Подошёл близко, навис.
— Ты понимаешь, что делаешь? Ты меня по миру пустить хочешь?
— Я хочу вернуть своё. Не больше и не меньше.
— Своё?! Да что у тебя своего-то было? Я тебя кормил двадцать восемь лет!
Я не выдержала — рассмеялась. Впервые за эти недели.
— Кормил? Витя, у тебя зарплата сорок
тысяч. На еду, коммуналку, машину этого хватает — в обрез. Всё остальное
— мои деньги. Кто Ольке институт оплачивал? Кто свекрови на похороны
собирал? Кто ремонт делал три года назад?
— Это общий бюджет!
— Общий бюджет, который на семьдесят процентов — мой. Хочешь посмотреть выписки? Я всё сохранила.
Виктор отшатнулся. Я видела, как в его глазах появляется что-то новое — страх. Он понял, что я не блефую.
— Лен, — голос смягчился, — давай поговорим нормально. Без адвокатов. По-семейному.
— По-семейному было три недели назад, Витя. Когда ты мог извиниться и попросить Риту вернуть деньги. Ты этого не сделал.
— Я поговорю с ней! Прямо сейчас поеду!
— Поздно.
Он схватил телефон, начал набирать номер. Я
прошла на кухню, поставила чайник. Из коридора доносился голос Виктора —
сначала просящий, потом громкий.
— Рита, ты понимаешь, что натворила?! Она
на развод подала! Из-за твоих долбаных денег!.. Как «у тебя нету»? А
куда дела?.. На ремонт?! Какой ремонт?! Ты что, совсем...
Я пила чай и слушала. Значит, Рита уже
потратила. Триста восемьдесят тысяч — за три недели. На «ремонт».
Интересно, что она там ремонтировала — шкафы свои бархатные?
Виктор влетел на кухню, красный, растрёпанный.
— Она говорит — денег нет. Всё на ремонт ушло.
— Я слышала.
— И что теперь?
— Ничего. Развод и раздел.
Он сел напротив. Руки сжались в кулаки, потом разжались.
— Лен, я прошу тебя. По-хорошему. Забери заявление.
— Нет.
— Я верну деньги. Клянусь. Машину продам — верну.
— Машина и так уйдёт на раздел, Витя. По закону половина — моя. И первый взнос — мой.
Он смотрел на меня долго. Потом встал.
— Значит, вот так, да? За двадцать восемь лет — вот так?
— Ты сам выбрал. Когда перевёл деньги без
спроса. Когда сказал «ты молодая, заработаешь». Когда решил, что мои
мечты ничего не стоят.
— Это была дача, Лен! Просто дача!
— Не просто. Моя мечта. Три года работы. Мамино кольцо, которое я продала.
Он замер.
— Какое кольцо?
— Тонкое, золотое. С рубином. Мама всю
жизнь носила. Я продала его, чтобы добавить к сумме. И теперь эти деньги
— у Риты. На ремонте.
Виктор ничего не сказал. Вышел в коридор. Хлопнула входная дверь.
Я осталась одна. Допила чай, вымыла чашку. Руки больше не дрожали.
На следующее утро я обнаружила, что Виктор
не ночевал дома. Кровать была заправлена, ужин в холодильнике — не
тронут. Я позвонила Наташе.
— Муж ушёл из дома, — сказала я. — Это как-то влияет на дело?
— Нет. Пока не выписан — прописка
сохраняется, имущественные права тоже. Но если не появится на суде —
будет решение в его отсутствие.
— Он появится, — я была уверена. — Машину так просто не отдаст.
Виктор появился через два дня. Помятый, пахнущий пивом и чужими сигаретами — он сам не курил.
— Где был? — спросила я.
— У Серёги. В гараже.
Серёга — его друг ещё со школы. Гараж у них там был чем-то вроде мужского клуба: пиво, домино, разговоры за жизнь.
— Лен, — он опустился на стул, не снимая куртки, — я много думал.
— О чём?
— О нас. О деньгах. Обо всём.
Я молчала. Ждала.
— Я виноват. Признаю. Не должен был брать без спроса. Но развод — это перебор.
— Это не перебор. Это последствия.
— Какие последствия? Я же извиняюсь!
— Виктор, ты не извиняешься. Ты просишь меня сделать так, как тебе удобно. Как всегда.
Он нахмурился.
— В смысле — как всегда?
— В смысле — все двадцать восемь лет. Я
подстраивалась, ты решал. Я зарабатывала, ты распоряжался. Я мечтала, ты
отдавал мои мечты своей сестре.
— Один раз!
— Виктор, — я посмотрела ему в глаза, — сколько раз ты помогал Рите за эти годы? Сколько денег ей ушло?
Он молчал. Значит, понимал — много. Не триста тысяч — больше. Гораздо больше.
— Я не считал, — пробормотал он.
— А я считала. Потому что каждый рубль из нашего бюджета — это и мой труд тоже. И знаешь, сколько получается?
Он молчал.
— Больше миллиона, Витя. За двадцать
восемь лет — больше миллиона рублей ушло Рите. На её кредиты, на Лёшкины
проблемы, на ремонты. А я ни разу — слышишь, ни разу! — не попросила
помочь своей семье. Потому что знала: ты откажешь.
— Неправда!
— Правда. Когда мама болела — я платила
сиделке из своих. Когда брат попал в аварию — я ему занимала, не из
общего бюджета. Потому что знала: если попрошу — ты скажешь, что они не
твоя семья.
Виктор открыл рот — и закрыл. Я попала в точку.
— Это другое, — сказал он наконец.
— Ничего не другое. Просто ты всегда считал, что твоя семья важнее. А я терпела.
— И что теперь? Не терпишь?
— Не терплю. Развод, раздел, точка.
Он встал. Прошёлся по кухне.
— Хорошо. Ты хочешь войны — будет война. Посмотрим, что твои адвокаты смогут.
— Посмотрим.
Он ушёл в комнату. Я осталась на кухне,
глядя в окно. Там, внизу, люди шли по своим делам. Обычный вечер
обычного города. А у меня начиналась новая жизнь.
Часть четвёртая
Война, как выразился Виктор, началась через неделю.
Он нанял адвоката — Наташа узнала через
свои каналы. Некто Андрей Владимирович, специалист по семейным делам,
известный тем, что «отжимает» у жён максимум. Дорогой.
— Откуда у него деньги на такого? — удивилась я.
— Видимо, занял, — сказала Наташа. — Или Рита помогла. Ирония, правда?
Ирония. Рита, которая никогда не
возвращала долги, вдруг нашла деньги на адвоката для брата. Интересно,
чем она расплатится — или опять «у меня нету»?
Первое судебное заседание было назначено
на конец октября. Нижегородский районный суд, зал номер три. Я пришла за
полчаса, нервничала — хотя Наташа говорила, что бояться нечего.
— Это предварительное слушание, —
объяснила она в коридоре. — Судья просто выслушает стороны, назначит
экспертизы, если нужно. Решения не будет.
Виктор появился с адвокатом — высоким
мужчиной в дорогом костюме. Они прошли мимо, не глядя в мою сторону. Но я
заметила: Виктор осунулся. Похудел за эти недели, под глазами тени.
— Хорошо выглядите, — сказала Наташа тихо. — Это важно. Судьи — тоже люди.
Заседание длилось сорок минут. Судья — женщина моего возраста, с усталым лицом — выслушала обе стороны.
Адвокат Виктора напирал на то, что брак
был долгим и счастливым, что истица действует под влиянием эмоций, что
конфликт можно решить мирно.
— Какой конфликт имеется в виду? — спросила судья.
— Финансовый, Ваша честь. Ответчик перевёл часть семейных средств родственнице, истица с этим не согласна.
— Часть семейных средств? — Наташа встала.
— Ваша честь, речь идёт о личных накоплениях истицы, которые она
собирала три года из своей зарплаты на отдельном счёте, о существовании
которого ответчик узнал случайно.
Судья подняла бровь.
— Это подтверждается документами?
— Да, Ваша честь. Выписки со счёта,
справки о доходах истицы, доказательства того, что ответчик совершил
перевод без её ведома и согласия.
Виктор дёрнулся. Его адвокат положил руку ему на плечо — успокойся.
Судья посмотрела бумаги, кивнула.
— Хорошо. Следующее заседание — через
месяц. Ответчику рекомендую подготовить свою позицию по поводу раздела
имущества, в частности автомобиля.
Мы вышли из зала. В коридоре Виктор догнал меня.
— Лен, можно поговорить?
— Говори.
Он оглянулся на адвокатов, которые тактично отошли в сторону.
— Давай решим это без суда. По-человечески. Машину я готов продать и отдать тебе половину. Квартиру — разменяем.
— А мои триста восемьдесят тысяч?
Он скривился.
— Лен, ну откуда? Ритка не вернёт, у меня нет. Давай просто... закроем эту тему.
— Закроем? — я смотрела на него. — Ты хочешь, чтобы я простила тебе кражу моих денег?
— Не кражу! — он повысил голос. — Это не кража!
— Тогда как это называется?
Он молчал. Из зала вышла следующая пара — молодые, лет по тридцать, оба злые.
— Лен, я не хочу так, — голос Виктора стал тише. — Двадцать восемь лет...
— Я тоже не хотела, Витя. Но ты не оставил мне выбора.
Я повернулась и пошла к выходу. Наташа догнала меня на лестнице.
— Елена Павловна, хорошо держались.
— Это было тяжело.
— Знаю. Но главное — судья на нашей стороне. Она видела документы.
Дома я долго сидела у окна. Смотрела, как
загораются фонари, как зажигается свет в чужих окнах. Там, за этими
окнами, тоже были семьи. Тоже были проблемы. Может, кто-то сейчас так же
сидит и думает: как же так получилось?
Позвонила дочь.
— Мам, папа всё рассказал.
Я вздохнула.
— И что он рассказал?
— Что ты подала на развод. Из-за денег.
— Не из-за денег, Оля. Из-за того, что он украл мои накопления и отдал тёте Рите.
Пауза.
— Мам, я не понимаю... Какие накопления?
— Три года я копила на дачу, Оленька.
Помнишь, я тебе рассказывала — домик у Горьковского моря? Папа взял все
деньги и перевёл Рите без моего согласия.
— Зачем?
— Она кредит не могла закрыть. Лёшке машину купила.
— Лёшке?! Этому бездельнику?!
Я невольно улыбнулась. Оля никогда не любила кузена.
— Да.
— Мам, это... это ужасно. Я не знала. Папа сказал — ты просто взбесилась на пустом месте.
— Теперь знаешь правду.
— Мам, приедешь ко мне? В Москву. Хоть на выходные. Тут развеешься, поговорим нормально.
Я подумала. Почему нет?
— Приеду, — сказала я. — В субботу.
Москва встретила меня суетой и шумом. Оля
забрала с вокзала, повезла к себе — она снимала квартиру в Бутово,
маленькую, но уютную.
Мы сидели на её крошечной кухне, пили чай.
Оля была похожа на меня в молодости — те же глаза, тот же упрямый
подбородок. Только смелее. Увереннее.
— Мам, я горжусь тобой.
Я чуть не поперхнулась.
— Чем?
— Тем, что ты не стала терпеть. Знаешь, я
смотрела на вас с папой все эти годы и думала: почему мама молчит?
Почему всё время уступает? Особенно когда дело касалось тёти Риты.
— Ты замечала?
— Конечно. Я же не слепая. Папа всегда ставил свою семью выше. А ты... ты просто терпела.
Я молчала. Дочь видела то, что я сама не хотела замечать.
— Мам, а что теперь будет?
— Развод. Раздел имущества. Я получу свою долю — и куплю дачу.
— Ту самую? У озера?
— Если ещё не продали — да.
Оля обняла меня.
— Когда купишь — приеду. Буду варенье варить, как ты всегда хотела.
Я возвращалась в Нижний с лёгким сердцем. Дочь на моей стороне. Это было важно — важнее, чем я думала.
В поезде, глядя на бегущие за окном огни, я
достала телефон. Открыла «Авито», нашла объявление — то самое,
трёхлетней давности. Домик у озера.
Статус: «Продано».
Сердце упало. Нет. Не может быть.
Я нажала на профиль продавца. Написала
сообщение: «Здравствуйте, это Елена, я интересовалась вашим домом три
года назад. Он действительно продан?»
Ответ пришёл через час, когда поезд уже подъезжал к Нижнему.
«Здравствуйте, Елена! Помню вас. Дом
продан, но покупатель отказался от сделки — проблемы с документами. Если
ещё интересно — напишите».
Я перечитала три раза. Не продан. Точнее — снова свободен. Судьба?
«Интересно, — написала я. — Очень интересно. Давайте созвонимся».
Часть пятая
Следующий месяц пролетел в делах, встречах и бумагах.
Наташа готовила документы для суда. Я
ездила смотреть дачу — она была всё так же хороша. Маленькая,
деревянная, с резными наличниками. Веранда выходила на озеро, по утрам
там пели птицы. Хозяйка — баба Зина, восемьдесят три года — встретила
меня как родную.
— Леночка! А я тебя помню! Ты три года назад приезжала, всё расспрашивала. Думала — купишь, а ты пропала.
— Так получилось, баба Зина. Проблемы были.
— Жизнь, — она махнула рукой. — Вся — проблемы. Но ты вернулась — значит, судьба.
Мы договорились: я внесу задаток, когда получу деньги от раздела. Баба Зина согласилась ждать.
— Куда мне спешить? — сказала она. — Мне уже всё равно. Лишь бы дом хорошему человеку достался.
Виктор между тем развил бурную
деятельность. Его адвокат подал ходатайство о признании моих накоплений
совместным имуществом — мол, я зарабатывала их в браке, значит, это
общие деньги.
— Это так? — спросила я Наташу.
— Формально — да, личные доходы в браке
считаются совместными. Но есть нюанс: вы откладывали на отдельный счёт, о
котором муж не знал. Это можно трактовать как личные сбережения.
— А как докажем, что он не знал?
— Показаниями. Вашими и свидетелей. Есть кто-то, кому вы рассказывали про дачу?
Я подумала. Марина. Она знала.
— Есть.
— Отлично. Попросите её выступить свидетелем.
Марина согласилась сразу.
— Конечно, Лен. Скажу как есть: ты три года копила, от мужа скрывала, хотела сюрприз. А он взял и украл. Пусть судья послушает.
Второе заседание было назначено на конец
ноября. Погода испортилась — мокрый снег, серое небо, слякоть под
ногами. Я приехала в суд раньше времени, сидела в коридоре, листала
телефон.
И вдруг — Рита.
Она стояла у окна, в своей любимой шубе, и разговаривала с кем-то по телефону. Увидела меня — и застыла.
— Леночка...
— Здравствуй, Рита.
— Я... я не думала, что ты здесь будешь.
— Это же мой развод. Где ещё мне быть?
Рита подошла ближе. Глаза бегали, руки теребили сумку.
— Лен, я хотела сказать... мне очень жаль.
— Что именно?
— Ну... всё это. Деньги. Витя. Я не думала, что так выйдет.
— А как ты думала?
— Думала — ты простишь. Ты же всегда прощала.
Я смотрела на неё. Сорок восемь лет, а ведёт себя как ребёнок. «Ты же всегда прощала» — как будто это оправдание.
— Рита, ты потратила мои деньги — деньги, которые я копила три года — на ремонт. Ты хоть понимаешь, что это были за деньги?
— Ну... большие, наверное.
— Это были мои мечты. Моя мама — я продала её кольцо, чтобы добавить к сумме. А ты спустила всё за три недели.
Рита побледнела.
— Я... я не знала про кольцо.
— Теперь знаешь. И что?
— Лен, если бы я могла вернуть...
— Но ты не можешь. Как обычно.
Из лифта вышел Виктор с адвокатом. Увидел нас, нахмурился.
— Ритка, ты что тут делаешь?
— Хотела... поддержать.
— Не надо. Иди домой.
Рита втянула голову в плечи и пошла к выходу. Как побитая собака.
Заседание началось. Судья зачитала материалы дела, выслушала адвокатов. Потом пригласила свидетеля — Марину.
Марина говорила спокойно, чётко.
— Да, Елена Павловна рассказывала мне про
накопления. Три года назад, в новогоднее дежурство. Сказала, что копит
на дачу, что муж не знает — хочет сделать сюрприз.
— Муж не знал? — уточнила судья.
— По её словам — нет. Она специально завела отдельную карту, чтобы он не видел.
Адвокат Виктора попытался возразить:
— Ваша честь, показания свидетеля не доказывают, что ответчик не знал о накоплениях. Он мог знать и молчать.
— Мог, — согласилась судья. — Но тогда
возникает вопрос: почему он взял деньги именно тогда, когда сумма стала
достаточной для покупки? Если знал с самого начала — почему ждал три
года?
Адвокат молчал. Виктор смотрел в пол.
— Продолжим, — судья перелистнула
страницу. — Теперь об автомобиле. Истица заявляет, что часть
первоначального взноса была сделана из её личных средств — наследства от
родственницы. Это подтверждается документами?
Наташа передала бумаги.
— Да, Ваша честь. Вот справка о
наследстве, вот выписка со счёта истицы с датой получения, вот выписка
со счёта автосалона с датой платежа.
Судья изучила документы.
— Хорошо. С учётом этого, а также с учётом
того, что ответчик распорядился личными накоплениями истицы без её
согласия, суд постановляет...
Я затаила дыхание.
— ...при разделе совместного имущества
учесть указанные обстоятельства в пользу истицы. Автомобиль подлежит
продаже, вырученные средства распределяются в соотношении шестьдесят на
сорок в пользу истицы.
Шестьдесят процентов. От «Тигуана», который стоил на рынке около полутора миллионов.
— Квартира, — продолжила судья, — делится пополам, с учётом прав обеих сторон на проживание до момента продажи или обмена.
Я вышла из зала в состоянии, близком к эйфории. Наташа улыбалась.
— Поздравляю, Елена Павловна. Шестьдесят
процентов от машины — это около девятисот тысяч. Плюс половина квартиры.
Вы получите свою дачу.
Виктор догнал меня у выхода.
— Довольна?
— Да.
— Ты понимаешь, что я остаюсь без машины?
— Понимаю. Как я осталась без накоплений.
Он скрипнул зубами.
— Это месть?
— Это справедливость, Витя. Разница большая.
Я вышла на улицу. Мокрый снег падал на лицо, но мне было тепло. Впервые за долгое время.
Часть шестая
Машину продали в декабре.
Виктор сопротивлялся до последнего —
затягивал, торговался, искал покупателей, которые заплатят меньше. Но
Наташа была начеку: суд назначил независимую оценку, установил
минимальную цену.
Покупатель нашёлся быстро — молодой парень
из Дзержинска, для него «Тигуан» был мечтой. Он приехал с деньгами,
осмотрел машину, кивнул.
— Беру.
Деньги перевели на депозит суда, оттуда — мне и Виктору по долям. На мой счёт упало девятьсот двадцать тысяч рублей.
Я сидела в приложении банка и смотрела на цифру. Почти миллион. Больше, чем я потеряла. Достаточно для дачи — и ещё останется.
Позвонила бабе Зине.
— Баба Зина, я готова. Когда можно оформить?
— Да хоть завтра, Леночка! Документы все собраны, только подписать.
Завтра было двадцать третье декабря. Почти Новый год.
Сделку оформили в МФЦ на Большой
Покровской. Баба Зина приехала с внуком — молодым парнем, который
помогал ей с бумагами. Я расписалась в договоре, перевела деньги.
— Всё, Леночка, — баба Зина улыбалась. — Теперь дом твой. Береги его.
— Буду.
Я вышла из МФЦ с ключами в кармане. Маленькая связка — три ключа: от калитки, от двери, от сарая. Три ключа от моей новой жизни.
Вечером поехала на дачу. Одна, на такси —
своей машины не было, да и не нужна пока. Таксист высадил меня у
поворота, дальше я шла пешком по заснеженной дороге. Деревня называлась
Желнино — маленькая, тихая, в стороне от трассы. Дома стояли далеко друг
от друга, окружённые садами.
Мой дом — теперь уже мой — был в конце
улицы. Деревянный, с резными наличниками, с верандой на озеро. Я открыла
калитку, прошла по тропинке к крыльцу. Вставила ключ в замок,
повернула.
Дверь открылась с тихим скрипом.
Внутри было холодно — дом не топили
несколько дней. Но печка стояла хорошая, с запасом дров в сарае. Я
растопила огонь, села на старый диван у окна.
За окном темнело. Озеро белело подо льдом,
на том берегу мерцали огоньки соседней деревни. Тишина — глубокая,
настоящая, какой не бывает в городе.
Я сидела и плакала. Не от горя — от облегчения. Три года мечтать, потерять всё, бороться — и вот оно. Моё.
Телефон завибрировал. Оля.
— Мам, ну что? Оформила?
— Оформила.
— Ура! Я приеду на праздники, да? Встретим Новый год на даче!
— Приезжай, Оленька.
Я положила телефон и посмотрела на огонь в
печке. Языки пламени плясали за стеклом дверцы, бросая тёплые отблески
на стены. Мой огонь. Мой дом. Моя жизнь.
Виктор позвонил на следующий день. Голос — глухой, уставший.
— Лен, надо поговорить.
— О чём?
— О квартире. Когда будем решать?
Квартира. Я почти забыла о ней — в эйфории
от покупки дачи. Но да, квартира осталась. «Двушка» на Автозаводе, где я
прожила двадцать восемь лет.
— Давай после праздников, — сказала я.
— Лен, я не могу жить там один. Это... тяжело.
Я помолчала. Он хотел сочувствия? Не получит.
— Снимай квартиру, Витя. Как все нормальные люди в разводе.
— На какие деньги? Ты же всё забрала!
— Я забрала своё. Своих денег у тебя осталось достаточно — триста с лишним тысяч от машины. Этого хватит на полгода съёма.
— А потом?
— А потом продадим квартиру и разделим. Как суд решил.
Он молчал. Потом сказал — тихо, с надломом:
— Ты изменилась, Лен.
— Да. Изменилась.
— Раньше бы ты так не поступила.
— Раньше ты бы не украл мои деньги.
Он повесил трубку.
Новый год я встретила на даче с Олей. Мы
украсили маленькую ёлку, которую срубили на опушке леса, накрыли стол —
салаты, селёдка под шубой, бутерброды с икрой. Под бой курантов
чокнулись шампанским.
— За новую жизнь, мам!
— За новую жизнь.
Оля уехала третьего января. Я осталась одна — и это было хорошо. Впервые за долгое время одиночество не пугало.
Я ходила на озеро, смотрела на зимний лес,
топила печку и читала книги, до которых раньше не доходили руки. По
вечерам пила чай на веранде, закутавшись в плед. Холодно — но красиво.
Соседка, тётя Люба, заходила знакомиться. Принесла пирог с капустой.
— Ты, значит, новая хозяйка? Зинаида рассказывала — молодая, говорит, серьёзная. Из города.
— Из Нижнего.
— Одна живёшь?
— Теперь одна.
Тётя Люба понимающе кивнула.
— Ничего. Здесь хорошо одной. Тихо, спокойно. И люди добрые — если что, помогут.
Люди действительно оказались добрыми.
Сосед слева — дядя Гриша, семидесятилетний молчун — помог починить
забор, не взяв ни копейки. Соседка справа — тётя Шура — научила, как
правильно ухаживать за яблонями, которые росли в саду.
Я чувствовала себя частью чего-то
нового. Не семьи — но сообщества. Людей, которые не были мне родными, но
относились ко мне по-человечески.
В середине января позвонила Наташа.
— Елена Павловна, по квартире надо решать. Ваш бывший муж выходит на связь, требует продажи.
— Пусть требует. Я готова продавать.
— Отлично. Тогда начнём процесс.
Продажа затянулась до марта. Квартиру
смотрели много раз — и многих отпугивал район, Автозавод. Но в конце
концов нашлась молодая пара — они работали на ГАЗе, им было удобно.
Деньги от продажи — два с половиной миллиона — разделили пополам. На мой счёт упал миллион двести пятьдесят тысяч.
Я была обеспечена. Впервые в жизни у меня были деньги, которые не нужно было тратить на кого-то другого.
Часть седьмая
Весна пришла рано — уже в конце марта
снег сошёл, озеро очистилось ото льда. Я стояла на веранде и смотрела,
как по воде бежит рябь от ветра.
Позвонила Рита.
Я не ждала этого звонка. Мы не общались с
того дня в суде — четыре месяца молчания. Я увидела её имя на экране и
долго не решалась ответить. Потом всё-таки нажала кнопку.
— Слушаю.
— Лен... — голос был странный, тусклый. — Лен, можно поговорить?
— О чём?
— О... о всём. Я хочу извиниться. По-настоящему.
Я молчала. Извиниться. Легко сказать.
— Лен, я понимаю, что ты злишься. Имеешь право. Но я... я не знала, что так получится.
— Чего ты не знала, Рита? Что воровство — это плохо?
— Это не воровство! — в голосе появились знакомые нотки: обида, оправдание. — Витя сказал — вы так договорились...
— Врёт. Мы не договаривались. Он взял мои деньги без спроса.
Пауза.
— Лен, я... я не знала. Честно. Витя сказал — семейный бюджет, ты согласна, просто пока в отъезде.
— В каком отъезде? Я никуда не уезжала.
— Он так сказал... — Рита замолчала. Потом: — Он мне наврал?
Я вздохнула. Возможно, наврал. Виктор всегда умел приукрашивать правду, особенно когда речь шла о его семье.
— Возможно. Это не отменяет того, что ты потратила мои деньги.
— Я знаю. И я... я хочу вернуть.
— Что?
— Деньги. Я откладываю. С пенсии. Немного, но... каждый месяц буду переводить.
Я молчала. Рита — откладывает? С пенсии? Это было настолько непохоже на неё, что я растерялась.
— Рита, не надо.
— Надо. Лен, я много думала... после
суда. Ты права была — я всю жизнь на шее у людей сидела. У брата, у
родителей, у тебя. Думала — так и надо, семья же. А потом... потом Витя
рассказал про кольцо.
Мамино кольцо. Значит, он ей сказал.
— И я поняла, — продолжала Рита, — что это не просто деньги были. Это... часть тебя. Твоей мамы. А я... я на ремонт спустила.
Голос дрогнул.
— Рита, — сказала я, — прошлого не вернёшь. Кольца не вернёшь. Но если хочешь возвращать деньги — возвращай. Не мне. Себе.
— Как это — себе?
— Откладывай. Копи. На что-нибудь своё.
Не для Лёшки, не для кого-то — для себя. Может, поймёшь, каково это —
когда у тебя отнимают.
Она молчала.
— Ладно, — сказала наконец. — Попробую.
— Пробуй.
Я повесила трубку и долго смотрела на
озеро. Странный разговор. Неожиданный. Изменит ли Рита что-то? Не знаю.
Но что-то в её голосе было другое. Не привычное нытьё — что-то похожее
на стыд.
В апреле приехала Оля — на майские праздники. Привезла целую машину вещей: посуду, постельное бельё, даже маленький телевизор.
— Мам, тебе же тут нужно всё!
— Мне много не надо, Оленька.
— Ну хоть самое необходимое!
Мы провели вместе неделю. Сажали огород —
Оля, городская до мозга костей, с азартом копала грядки. Красили забор,
чинили крышу сарая. По вечерам сидели на веранде, смотрели на закат.
— Мам, а ты счастлива?
Я подумала.
— Знаешь, да. Впервые за долгое время — да.
— Без папы?
— И без него тоже. Мне... спокойно. Не надо ни под кого подстраиваться. Не надо спрашивать разрешения. Это — моё.
Оля обняла меня.
— Я рада, мам. Правда рада.
В мае позвонил Виктор.
Я не хотела отвечать, но что-то в настойчивости звонков заставило. Он звонил пять раз подряд.
— Лен... — голос был хриплый, будто простуженный. — Лен, я заболел.
— Что случилось?
— Сердце. Инфаркт. Лёгкий, врачи говорят, но... лежу в больнице.
Я молчала. Инфаркт. В пятьдесят шесть лет.
— Лен, ты можешь приехать?
— Зачем?
— Просто... приехать. Поговорить. Я много думал тут, в палате. Хочу... сказать кое-что.
Я думала два дня. Ехать? Не ехать? Он —
бывший муж. Человек, который предал меня. Но и человек, с которым я
прожила двадцать восемь лет.
В конце концов поехала.
Он лежал в кардиологии семейной больницы — худой, бледный, с капельницей в руке. Увидел меня — и глаза заблестели.
— Пришла...
— Пришла.
Я села на стул рядом с кроватью. Он смотрел на меня долго, потом сказал:
— Лен, я хотел... извиниться. По-настоящему.
— За что конкретно?
— За всё. За деньги. За Риту. За то, что не ценил. Я тут лежал, думал... и понял. Ты была права. Во всём.
Я молчала.
— Я был дураком, Лен. Думал — так и надо, жена потерпит. А ты не стала. И правильно.
— К чему ты это говоришь, Витя?
— К тому, что... жалею. О многом. О том, как жил. Как относился.
Он закрыл глаза. Устал.
— Я не прошу вернуться, — сказал он тихо. — Знаю — поздно. Но хотел, чтобы ты знала. Я был неправ.
Я смотрела на него — на этого
немолодого, больного человека, который когда-то был моим мужем. Злость,
которая жила во мне последние месяцы, вдруг отступила. Не простила —
нет. Но отпустила.
— Выздоравливай, Витя.
— Спасибо, что пришла.
Я встала и вышла. На улице было солнечно, тепло. Весна.
Часть восьмая
Прошёл год.
Я сидела на веранде своего дома — того
самого, с резными наличниками и видом на Горьковское море. Утреннее
солнце золотило воду, птицы пели в саду. На столе — чашка чая, варенье
из собственной малины, свежий хлеб от тёти Любы.
Жизнь наладилась.
Дача стала моим домом — не временным
убежищем, а настоящим домом. Я провела здесь зиму, весну, лето, осень — и
полюбила каждый сезон. Зимой — тишину и белизну, треск дров в печке.
Весной — первые цветы, талую воду, птичий гомон. Летом — огород, купание
в озере, вечера на веранде. Осенью — яблоки, грибы, золотые листья под
ногами.
Я освоила многое, чего не умела раньше.
Научилась топить печь так, чтобы хватало на всю ночь. Научилась
выращивать помидоры — они выходили кривые, но вкусные. Научилась чинить
мелкие поломки сама, без мужской помощи. Когда не справлялась — звала
соседей, и они приходили, не требуя ничего взамен.
Оля приезжала каждые два месяца. Иногда
на выходные, иногда на неделю. Мы варили варенье, как я когда-то
мечтала. Собирали грибы в ближнем лесу. Просто сидели рядом и молчали —
тем комфортным молчанием, которое бывает между близкими людьми.
— Мам, а ты не скучаешь? — спросила она однажды. — Одна, далеко от города...
— Нет, Оленька. Совсем нет.
И это была правда. Одиночество, которого
я когда-то боялась, оказалось свободой. Я могла вставать когда хотела,
есть что хотела, делать что хотела. Никаких «Лен, а ужин?» или «Лен, где
мои носки?». Только я и моя жизнь.
Виктор выписался из больницы в июне. Мы
не общались — незачем было. Иногда Оля рассказывала: живёт один, снимает
комнату у знакомых, работает сторожем на стоянке. Здоровье — не очень,
сердце слабое.
Я не злорадствовала. Но и не жалела. Каждый получает то, что заслужил.
Рита — удивительное дело — держала
слово. Каждый месяц на мой счёт приходили пять тысяч рублей. Я не
просила, не напоминала — она сама. В первый раз я хотела вернуть, но
потом подумала: пусть. Если ей это нужно — пусть.
Через полгода Рита позвонила.
— Лен, я хотела сказать... Лёшка работу нашёл.
— Правда?
— Да. На завод устроился, слесарем. Сам, без моей помощи.
— Это хорошо.
— Лен... — голос дрогнул. — Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что показала. Как надо. Я всю
жизнь его опекала, думала — помогаю. А на самом деле — калечила. Он сам
ничего не мог, потому что я не давала.
Я молчала. Неожиданная мудрость от Риты.
— Ладно, — сказала она. — Не буду отвлекать. Просто хотела сказать.
— Спасибо, что сказала.
Мы повесили трубки. Я сидела и думала:
странно устроена жизнь. Иногда самые тяжёлые удары приводят к самым
неожиданным переменам.
В августе я получила письмо. Бумажное, в конверте — кто сейчас пишет бумажные письма? Обратный адрес — незнакомый, из Городца.
Внутри — записка и маленькая коробочка.
«Дорогая Елена Павловна! Меня зовут
Анна, я внучка Зинаиды Петровны, у которой вы купили дом. Бабушка умерла
в апреле, мирно, во сне. Перед смертью она просила передать вам эту
вещь — сказала, что вы поймёте. С уважением, Анна».
Я открыла коробочку. Внутри лежало кольцо. Тонкое, золотое, с крошечным красным камешком.
Не мамино — другое. Но такое похожее, что сердце сжалось.
Я сидела долго, держа кольцо в ладони.
Баба Зина. Откуда она знала? Я никогда не рассказывала ей про мамино
кольцо. Или рассказывала — мельком, не помню?
Неважно. Это было послание. Знак. Как будто кто-то там, наверху, говорил: всё правильно. Ты всё сделала правильно.
Я надела кольцо. Оно пришлось точно по размеру.
Осенью я отмечала свой день рождения —
пятьдесят три года. Приехала Оля, привезла торт и шампанское. Мы сидели
на веранде, смотрели на золотой лес и серебряную воду.
— Мам, за тебя!
— За нас, Оленька.
Мы чокнулись. Шампанское было холодным и вкусным.
— Знаешь, — сказала я, — год назад,
когда всё это началось, я думала — моя жизнь кончена. Всё, чего я
добивалась, всё, о чём мечтала — украдено, предано.
— А теперь?
— А теперь понимаю: это было начало. Не конец — начало. Новой жизни. Настоящей.
Оля улыбнулась.
— Мам, ты у меня героиня. Серьёзно.
— Какая героиня? Просто женщина, которая решила не терпеть.
— Вот это и есть героизм. Для многих — самый сложный.
Я смотрела на озеро, на лес, на небо.
Думала о том, что пережила за этот год. О деньгах, которые потеряла и
вернула. О браке, который закончился. О доме, который обрела.
И о главном — о себе.
Я узнала себя заново. Не жену, не мать,
не бухгалтера — просто Елену. Женщину пятидесяти трёх лет, которая может
жить одна и быть счастливой. Которая может постоять за себя. Которая
имеет право на мечты — и на их исполнение.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Я ответила.
— Алло?
— Елена Павловна? Это Маргарита Сергеевна. Сестра... бывшего мужа.
— Слушаю, Рита.
— Я звоню сказать... у меня получилось.
— Что получилось?
— Накопить. На своё. Маленький участок под Сормово, шесть соток. Завтра подписываю договор.
Я молчала. Рита — накопила? На участок?
— Лен, я хотела поблагодарить. Если бы не ты... я бы так и жила. На чужом, за чужой счёт. А теперь — своё.
— Поздравляю, Рита.
— Спасибо. И... прости меня. За всё.
Она повесила трубку.
Я сидела и улыбалась. Вот так история. Из всего плохого — выросло хорошее. Не для всех, но для многих.
Оля смотрела вопросительно.
— Кто это?
— Тётя Рита. Купила себе участок.
— Рита?! Участок?! Сама?!
— Сама.
Оля засмеялась.
— Ну ничего себе! Чудеса!
— Да, — согласилась я. — Чудеса. Иногда случаются.
Вечером, когда Оля уехала, я вышла на
веранду. Солнце садилось за лес, озеро горело красным и золотым. Я
стояла и смотрела — долго, пока не погас последний луч.
Потом зашла в дом, заварила чай, села у окна.
На пальце блестело кольцо — подарок бабы Зины. В кармане лежали ключи — от моего дома. За окном плескалось озеро — моё озеро.
Моё.
Я подняла чашку, как будто чокаясь с кем-то невидимым.
— За новую жизнь.
И отпила глоток.
Знаете, что я поняла за этот год? Что
«молодая» — это не про возраст. Это про готовность начинать сначала. В
двадцать, в сорок, в пятьдесят два — неважно. Пока ты готова бороться за
себя, за свои мечты, за своё право на счастье — ты молодая.
И ещё поняла: справедливость — она
бывает разная. Есть та, что приходит сама — редко и не ко всем. А есть
та, которую берёшь своими руками. Вторая — надёжнее.
Я взяла свою справедливость. Не мстила, не унижала — просто забрала то, что моё по праву. И знаете что? Мне хорошо.
Нет, не так. Мне — правильно.
А это важнее, чем «хорошо».
Вот такая история. Про деньги,
которые оказались не просто деньгами. Про предательство, которое привело
к свободе. Про женщину, которая в пятьдесят два года начала жить
заново.
Если кто-то сейчас читает это и думает: «Я так не смогу» — сможете. Я тоже так думала. А потом — смогла.
Потому что иногда терпеть — это не
мудрость. Иногда терпеть — это трусость. И чтобы понять разницу, нужно
однажды сказать: хватит.
Я сказала. И не жалею.