Знаете, бывают фразы, после которых в комнате
не просто повисает тишина — из неё будто выкачивают воздух. Разом. Как
из банки, когда закатываешь крышку на зиму.
Мы сидели за длинным столом. День рождения
свекрови, шестьдесят лет, юбилей. Я два дня готовила салаты, пекла
«Наполеон» по её же рецепту — с масляным кремом, как она любит. Гладила
Ксюшке белое платье с вишенками. Подкрасила ресницы, надела серьги,
которые муж подарил на годовщину. Хотела быть хорошей. Я всегда хотела
быть хорошей.
Двадцать три человека. Родня, соседки,
подруги Галины Петровны из хора при ДК. Тосты, смех, звон хрусталя.
Свекровь встала, постучала ножом по бокалу. Все затихли. Я думала — она
будет благодарить гостей. Может, расплачется, как обычно, скажет
«спасибо, что вы у меня есть».
А она посмотрела на меня. Через весь стол. С
улыбкой — такой особенной улыбкой, в которой губы вроде бы улыбаются, а
глаза — нет.
И сказала:
— Лерочка, я вот что хотела спросить при
всех, раз уж собрались. Ты четыре года замужем. Ксюша — чудесная
девочка, конечно. Но скажи мне — почему ты не родила мне внука?
Мальчика. Продолжателя фамилии. Или ты считаешь, что Сорокины на моём
Андрюше закончатся?
Двадцать три пары глаз. На меня.
Ксюша дёргала меня за рукав: «Мама, а торт?»
А у меня в горле стоял ком. И руки, которые держали вилку, стали чужими.
Я тогда ещё не знала, что этот вечер —
начало. Не конец. Начало истории, после которой моя жизнь развалится на
куски и соберётся заново. Совсем другой мозаикой.
ЧАСТЬ 1. ЮБИЛЕЙ
Стол был красивый. Я ведь старалась —
по-настоящему. С утра субботы встала в пять, пока Ксюша спала. Андрей
уехал за тортом — ну, за тем, «настоящим», заказным, с мастикой и цифрой
«60», потому что мой «Наполеон» шёл как домашнее дополнение, а парадный
торт свекровь заказала сама, в кондитерской на Ново-Садовой.
Я резала оливье. Тёрла морковку для «шубы».
Фаршировала перцы — Галина Петровна их обожает, но только с рисом, без
гречки, «Лера, не вздумай, с гречкой — это уже не перец, а каша
какая-то». Я помнила каждое её пожелание. За четыре года я выучила их
как считалочку в детском саду: на завтрак каша, на обед суп, на полдник
творожок.
Квартира у свекрови — трёшка на
Стара-Загоре, ещё советская, но ухоженная. Обои она клеит каждые три
года. Люстра хрустальная, из восьмидесятых, — моет её сама, каждую
подвеску, в растворе уксуса. «У меня, Лерочка, порядок. Я женщина
одинокая, но не опустившаяся». Одинокая — это она про то, что свёкор
умер семь лет назад. Сердце. Андрей его обожал, и Галина Петровна это
носила на себе как медаль: «Я подняла сына одна. Я знаю, что значит
жертва».
Гости пришли к четырём. Галина Петровна была
в бордовом платье, с брошью-камеей на воротнике. Выглядела красиво —
надо отдать должное. Спина прямая, причёска из парикмахерской. Она
вообще женщина видная: высокая, сухая, с этим цепким взглядом карих
глаз, от которого я всегда чувствовала себя школьницей, вызванной к
доске без домашнего задания.
Первые два часа прошли нормально. Даже
хорошо. Пели, смеялись. Подруга Галины Петровны — Тамара Николаевна,
регент из хора — произнесла тост с цитатой из Библии, потом из
«Служебного романа», и все хлопали. Андрей сидел рядом со мной, положив
руку на спинку моего стула. Ксюша ела оливье руками и ковыряла горошек,
раскладывая его по краю тарелки узором. Я шепнула ей: «Ложкой». Она
сказала: «Мама, я рисую». Четыре года — чудесный возраст.
А потом свекровь встала.
Я помню, как в первые полсекунды после её
фразы подумала: она шутит. Это такой юмор. Сейчас засмеётся и скажет:
«Да ладно, я пошутила». Я даже попыталась улыбнуться — рефлекс хорошей
невестки.
Но она не засмеялась. Она ждала ответа. И двадцать три человека ждали вместе с ней.
— Галина Петровна… — я начала, и голос мой
звучал так, будто я его одолжила у кого-то. — Давайте потом поговорим?
Это ведь ваш праздник.
— Вот именно, мой праздник, — сказала она. —
И в свой юбилей я имею право задать вопрос. Мне шестьдесят. Я не
молодею. Хочу увидеть внука. Или это для тебя не аргумент?
Андрей рядом со мной кашлянул. Я посмотрела
на него — он смотрел в тарелку. В тарелку. Его рука, которая только что
лежала на моём стуле, теперь лежала на его колене.
И я вдруг поняла — он знал. Он знал, что она это скажет.
Тамара Николаевна что-то промычала и
потянулась к графину с компотом. Кто-то из соседок неловко засмеялся.
Ксюша дёргала меня за руку: «Мама? Мама, ты чего?»
Я встала. Положила салфетку на стол — аккуратно, ровно, как скатерть на стол заведующей в садике перед проверкой. И сказала:
— Спасибо за ужин, Галина Петровна. Ксюша, собирайся, мы идём.
Всю дорогу домой — пятнадцать минут пешком
по вечерней Стара-Загоре, мимо ларьков и тополей — Ксюша молчала. Она
чувствовала. Дети всегда чувствуют. Только у подъезда спросила:
— Мама, а бабушка Галя меня не любит? Потому что я не мальчик?
Мне было двадцать семь лет. Я работала
воспитателем в детском саду номер сто четырнадцать. У меня была зарплата
двадцать восемь тысяч, съёмная квартира, дочь, которая спрашивает,
любят ли её, и муж, который смотрит в тарелку.
Андрей пришёл домой через три часа. Пахнул коньяком. Сел на кухне, налил себе воды и сказал:
— Ты зря ушла. Она обиделась.
— Она обиделась? — переспросила я.
— Ну мать же. Юбилей. Ты могла бы просто промолчать и не устраивать сцену.
Я стояла у раковины, мыла Ксюшину тарелку с
остатками горошка — она так и не доела. И я поняла одну вещь. Очень
простую. Которую, наверное, должна была понять раньше.
В этом доме я одна. Совсем.
Я выключила воду. Вытерла руки. И сказала:
— Андрей, нам надо поговорить.
А он посмотрел на меня — впервые за вечер — и в его глазах я увидела что-то, чего не ожидала.
Страх.
ЧАСТЬ 2. РАЗГОВОР НА КУХНЕ
Есть такой момент в семейной жизни, когда ты
понимаешь: ты разговариваешь не с мужем, а с человеком, которого не
знаешь. Нет, не в романтическом смысле, не «ах, какой он загадочный». В
бытовом. В кухонном. Ты стоишь босиком на линолеуме, над раковиной
капает кран, и человек напротив — тот, с которым ты четыре года делишь
кровать, зубную пасту и список покупок — вдруг становится чужим. Как
попутчик в электричке: рядом, но не с тобой.
Андрей сидел, обхватив стакан двумя руками.
Рубашка расстёгнута на две верхние пуговицы. Галстук — тот самый, синий в
полоску, который я купила ему в «Меге» перед Новым годом — висел криво.
Он был красивый мужик, что уж. Высокий, в мать. Тёмные глаза, крепкие
руки. Работал менеджером в строительной компании, мотался по объектам.
Когда мы познакомились — мне было двадцать два, ему двадцать шесть — он
казался мне надёжным. Фундаментом. Сейчас этот фундамент сидел передо
мной и боялся.
— Чего ты испугался? — спросила я.
— Я не испугался.
— Андрей. Я четыре года работаю с детьми. Я вижу страх. Даже когда четырёхлетний врёт, что не он разлил краску — я вижу.
Он помолчал. Поставил стакан. Потёр
переносицу — жест, который я знала: так он делает, когда подбирает
слова. Когда хочет сказать правду, но не может. Или не хочет.
— Мать не со зла, — наконец сказал он. — Она просто… старая школа. Для неё внук — это фамилия. Род. Она не хотела тебя обидеть.
— Она сказала это при двадцати трёх людях.
— Она эмоциональная.
— Андрей, она не эмоциональная. Она жёсткая. Это разные вещи. Эмоциональный человек плачет и жалеет. Она не пожалеет.
Он посмотрел на меня так, как будто я ударила его. Или его мать. Для него, наверное, это было одно и то же.
— Не надо так про маму.
— Я не «так». Я — правду.
Мы помолчали. За стеной тикали часы —
старые, настенные, с маятником. Андрей привёз их из материной квартиры,
когда мы заселялись. Я их не любила: они были громкие, с хриплым боем
каждый час, и Ксюша первый месяц просыпалась от них ночью. Но снять
нельзя — «это отцовские». Всё в нашей жизни было «отцовское» или
«материно». Наших вещей почти не было.
— Лера, чего ты хочешь? — спросил он тихо.
— Чтобы ты был на моей стороне. Хоть раз.
Он поднял глаза. И я увидела, что он не
понимает. Искренне. Для него не существовало «сторон». Была мать — и
была я. И он между нами — не как мост, а как дверь, которая открывается в
обе стороны и не защищает ни от чего.
— Я всегда на твоей стороне, — сказал он.
— Тогда почему ты смотрел в тарелку?
Он не ответил.
Мы легли в час ночи. Спина к спине. Ксюша
сопела в своей комнате — мы выделили ей маленькую, бывшую кладовку,
которую я покрасила в мятный цвет и завесила бабочками из «Фикс Прайса».
Она любила эту комнату. Называла её «мой домик».
Я лежала и думала. Не про свекровь. К
свекрови я за четыре года привыкла — как привыкают к сквозняку: знаешь,
что дует, накидываешь кофту. Но сегодня сквозняк стал ветром. А ветер —
почти штормом.
Я думала про Андрея. Про его страх. Он испугался не скандала. Он испугался, что я задам вопросы. А значит — есть что скрывать.
Утром, в воскресенье, я отвела Ксюшу к
соседке — тёте Люде, пенсионерке с третьего этажа, которая обожала
Ксюшку и всегда была рада посидеть за тарелку блинов и разговоры про
рассаду. Вернулась. Андрей ещё спал.
Я не горжусь тем, что сделала дальше. Но я это сделала.
Я взяла его телефон.
Пароль я знала — дата рождения Ксюши, он
ставил при мне. Телефон разблокировался сразу. Я открыла мессенджер. И
первое, что увидела — переписку с матерью. Длинную. Ежедневную. За
последний месяц — плотнее, чем обычно.
Галина Петровна: «Андрюша, я поговорю с ней на юбилее. При людях она не устроит истерику».
Андрей: «Мам, может не надо?»
Галина Петровна: «Надо. Четыре года. Одна девочка. Мне нужен внук. Если она не может — пусть скажет честно. Я найду врача».
Андрей: «Она может. Просто не хочет пока. Говорит — рано».
Галина Петровна: «Рано? Ей 27. Мне в 27 ты уже в школу ходил. Или она тебе не жена, а соседка?»
И дальше — хуже. Гораздо хуже.
Галина Петровна: «Я узнавала. Если она
откажется, можно и по-другому. Серёжа Комаров — юрист, помнишь? Он
сказал: при определённых обстоятельствах отец может получить опеку.
Особенно если мать нестабильная».
Я перечитала. Ещё раз. И ещё.
«Если мать нестабильная».
Мои руки тряслись. Я положила телефон
ровно туда, где он лежал, — на тумбочку, экраном вниз. Вышла в коридор.
Прислонилась к стене.
В голове стучало одно слово: опека. Опека. Опека.
Она хотела не просто внука. Она хотела контроль. Над Андреем — у неё он уже был. Теперь — надо мной.
Андрей проснулся через час. Вышел на
кухню, сонный, налил чай. Улыбнулся мне — виновато, по-утреннему. Как
будто ничего не случилось. Как будто вчера — это просто вчера.
— Блинчиков? — спросил он.
Я улыбнулась в ответ. Достала сковородку. Замешала тесто.
И пока он ел блины с вареньем и листал
новости в телефоне, я приняла решение. Тихое, внутреннее. Как решение
корня дерева, который упёрся в фундамент: не ломаться, а расти в другую
сторону.
Мне нужен план. Мне нужны документы. Мне нужно знать свои права.
Потому что та женщина в бордовом платье с камеей — она не шутила. И не остановится.
А Андрей — Андрей был её. Всегда был.
Я просто раньше не хотела это видеть.
ЧАСТЬ 3. ПОНЕДЕЛЬНИК
Понедельник в детском саду — это отдельный
вид испытания. Дети после выходных — расхлябанные, капризные, полные
конфет и мультиков. Родители — виноватые. Все опаздывают, все забыли
сменку, кто-то принёс «справку завтра донесу», и ты стоишь в раздевалке в
семь сорок утра с двадцатью четырьмя парами резиновых сапог, тремя
рыдающими малышами и термометром подмышкой у мальчика, которого привели с
«немножко тридцать семь и два, но он нормально себя чувствует».
Я люблю эту работу. Правда. Это не фигура
речи. Я люблю, когда Саша Морозов, который заикается и боится громких
звуков, вдруг рассказывает стихотворение на утреннике — тихо, сбиваясь,
но до конца. Я люблю, когда Варя рисует мне открытку с надписью «С ДНЁМ
РАЖДЕНЯ ЛЕРА ВАСИЛЬЕВНА» — криво, с ошибкой, но с сердцем в углу. Я
люблю запах пластилина, компота и мокрых варежек. Это мой мир.
Но в тот понедельник я пришла в садик — и
мой мир был на паузе. Я делала всё — занятия, прогулку, обед, тихий час —
но внутри крутилось одно: «Если мать нестабильная».
Что значит «нестабильная»? Что я кричу на
ребёнка? Не кричу. Что пью? Не пью. Что оставляю Ксюшу одну? Никогда.
Что моя зарплата маленькая? Да. Двадцать восемь тысяч. Это мало. Это
очень мало.
На тихом часе, когда дети спали, я села в
методический кабинет и достала телефон. Набрала в поисковике: «может ли
свекровь забрать ребёнка через суд». Потом: «права матери при разводе».
Потом: «что делать если муж на стороне свекрови».
Результаты были… разные. Где-то
успокаивали: суд почти всегда на стороне матери. Где-то пугали: если
отец докажет лучшие условия — квартиру, доход, стабильность — шансы
есть.
Квартира. Мы снимали однушку на
Революционной. Съёмная. Договор на Андрея. Если мы разведёмся — мне идти
некуда. К маме? Мама в Тольятти, в хрущёвке, с отчимом, с которым мы
едва разговариваем. К подругам? У Наташки своих двое в двушке. Оля
уехала в Москву. Больше — некому.
У Галины Петровны — трёшка. Собственность. У Андрея — зарплата шестьдесят тысяч. У меня — двадцать восемь. Арифметика жестокая.
Зашла напарница — Вера Ивановна, пятьдесят два года, двадцать восемь лет стажа, женщина-танк в фартуке с утятами.
— Ты чего зелёная? — спросила она, не здороваясь. Она никогда не здоровалась — считала, что мы и не прощались.
— Не выспалась.
— Врёшь.
Я посмотрела на неё. Вера Ивановна села рядом, тяжело, со вздохом, и сказала:
— Рассказывай. Я двух мужей пережила. Меня не удивишь.
И я рассказала. Не всё — про переписку не
стала. Но про юбилей, про фразу, про двадцать три пары глаз. Про Ксюшин
вопрос у подъезда.
Вера Ивановна слушала молча. Потом сказала:
— Значит так. У меня есть знакомая. Инга. Юрист по семейным делам. Не дорогая, но толковая. Я тебе дам номер.
— Вера Ивановна, я не знаю, разводиться ли мне…
— Не знаешь — тем более сходи. Знать свои права — это не развод. Это страховка. Как прививка: не болеешь, но делаешь.
Она написала номер на салфетке. Инга
Сергеевна. Я спрятала салфетку в карман фартука — туда, где обычно
лежали влажные платки и запасные резинки для волос.
Вечером я забрала Ксюшу. Она рассказывала
про божью коровку, которую нашли на прогулке, про то, что Тимофей съел
пластилин и его тошнило, и что она хочет собаку. «Маленькую. С ушами». Я
слушала, кивала, смеялась. Внутри — камень.
Дома Андрей был уже. Раньше обычного. Сидел на кухне. Перед ним — телефон. Он быстро убрал его, когда я вошла.
— Привет, — сказал он. — Мама звонила. Просила передать: она не хотела тебя обидеть. Ну, в субботу. Она просто переживает.
— Переживает.
— Ну да. Она старая, ей хочется внука. Это нормально.
Я поставила чайник. Ксюша убежала в свою комнату — играть с куклами.
— Андрей, — сказала я, не поворачиваясь. — Ты со мной или с ней?
— Лера, ну что за детский сад…
— Я работаю в детском саду. Я знаю, когда вопрос детский, а когда нет.
Он вздохнул. Длинно, как будто я отнимала у него кислород самим фактом разговора.
— Я с тобой, конечно. Но она моя мать.
— И Ксюша — моя дочь. Которую твоя мать
при всех назвала… недостаточной. Ты это понимаешь? Не меня она унизила.
Ксюшу. Четырёхлетнюю девочку. «Почему не мальчик». Ты представляешь, что
Ксюша запомнит из этого?
Он открыл рот — и закрыл. Встал, вышел в коридор, надел куртку.
— Мне надо проветриться, — сказал он.
И ушёл.
Вернулся в одиннадцать. Я уже лежала,
делала вид, что сплю. Он лёг рядом, повернулся ко мне спиной. Через
минуту — телефон. Тихий голос. Я разобрала только: «Мам, всё нормально.
Да. Да. Поговорю с ней. Нет, не плачь».
Не плачь.
Он утешал её.
А я лежала в темноте, смотрела в потолок и
думала: когда я перестала быть женой и стала — проблемой? Задачей,
которую нужно решить? Препятствием между сыном и матерью?
Ответ был простой: может быть, я ею и не переставала быть. Может, я ею была всегда.
Просто сейчас перестала закрывать на это глаза.
В кармане фартука, брошенного на стул в прихожей, лежала салфетка с номером телефона. Инга Сергеевна. Юрист по семейным делам.
Завтра я позвоню.
ЧАСТЬ 4. ИНГА
Инга Сергеевна оказалась не такой, как я
ожидала. Я почему-то представляла себе женщину в костюме, с папкой, с
холодным голосом. Такую — из сериалов. А пришла в маленький кабинет на
третьем этаже жилого дома на Самарской, где пахло кофе и кошкой, и
увидела женщину лет сорока пяти, в джинсах и свитере, с короткой
стрижкой и тёплыми глазами, от которых мне сразу захотелось плакать.
Я не заплакала. У воспитателей
профессиональный навык — не плакать при людях. Плакать можно в кладовке,
где швабры. Или в душе. Или ночью. Но не при людях.
— Рассказывайте, — сказала Инга, наливая мне чай в кружку с надписью «Мне можно всё, я юрист».
И я рассказала. На этот раз — всё. Про
юбилей. Про переписку. Про Серёжу Комарова, юриста, который что-то там
говорил про опеку. Про «если мать нестабильная».
Инга слушала, делая пометки в блокноте. Когда я закончила, она помолчала, подвинула мне вазочку с печеньем и сказала:
— Давайте по порядку. Первое: свекровь —
не сторона в деле об опеке. Бабушка не может подать на опеку, пока жив
дееспособный родитель. Это может сделать отец. Но и у него — вертикаль
доказательств. Суд в России, особенно в семейных делах, презюмирует
интересы матери. Не автоматически, нет. Но тенденция есть. Вы работаете?
— Воспитатель.
— Отлично. Стабильная работа, социально значимая профессия, постоянный доход.
— Двадцать восемь тысяч, — сказала я, и мне стало стыдно. Глупо, но стыдно.
— Не важно. Важно, что он есть. И что вы
работаете с детьми — это характеристика. Суд это видит. Второе: жильё.
Вы сказали — съёмное, договор на мужа. Это слабое место. Если дойдёт до
суда — вам нужно жильё. Своё или арендованное на ваше имя, с пропиской
ребёнка.
— У меня нет денег на аренду.
— Есть алименты. Есть субсидии. Есть материнский капитал — вы его получали?
Я кивнула. Мы его использовали — на первый
взнос за квартиру, которую собирались покупать. Квартиру так и не
купили. Деньги… Я замерла.
— Что? — спросила Инга.
— Материнский капитал. Мы его перевели. Но
квартиру не купили. Андрей сказал, что сделка сорвалась и деньги
вернули. Но я не видела…
Инга положила ручку.
— Лера. Это важно. Вам нужно узнать, куда
ушли деньги материнского капитала. Если они использованы не по
назначению — это серьёзное нарушение. И это ваш козырь.
Козырь. Она сказала «козырь». Как будто моя семья — карточная игра.
— Я не хочу воевать, — сказала я.
— Никто не хочет. Но вы должны быть
готовы. Подготовка — не война. Подготовка — это когда вы знаете, что
делать, если война начнётся без вашего согласия. А судя по переписке
вашей свекрови — она уже начала.
Я вышла от Инги с листком бумаги, на
котором было написано: «1) Запросить выписку из ПФР по маткапиталу. 2)
Прописать ребёнка по адресу матери. 3) Собрать характеристики с работы.
4) Дневник событий — записывать всё, с датами».
Дневник событий. Я, которая вела дневник в шестнадцать лет — про мальчиков и закаты. Теперь — про суд.
На обратном пути я зашла в «Пятёрочку»,
купила Ксюше йогурт и себе — тетрадку. Обычную, в клетку, сорок восемь
листов. На обложке написала: «Для записей». И вечером, когда Ксюша
уснула, а Андрей ушёл «к Лёхе посмотреть футбол» — я открыла первую
страницу.
«14 октября. Свекровь при гостях спросила,
почему не родила внука. Андрей молчал. Переписка: опека, нестабильная
мать, Комаров-юрист».
Я писала и чувствовала себя шпионкой в
собственном доме. Это было мерзкое чувство. Но знаете что? Страх за
ребёнка — он сильнее брезгливости. Сильнее стыда. Сильнее любви к мужу,
если честно.
На следующий день я сделала то, что
посоветовала Инга: зашла на Госуслуги и запросила выписку по
материнскому капиталу. Ответ пришёл через два дня.
Я сидела в методическом кабинете, на тихом
часе, рядом храпел Петя Савельев, который всегда засыпал последним и
храпел как дедушка. Открыла письмо.
Материнский капитал был использован. Полностью. Направление — улучшение жилищных условий. Объект — квартира. Адрес.
Я прочитала адрес дважды.
Квартира. Однокомнатная. На Ново-Садовой. Оформлена на… Сорокина Андрея Викторовича.
Мы её не «не купили». Мы её купили. Точнее — он. На мой материнский капитал. Без моего ведома.
И я о ней ничего не знала.
Руки. Опять руки. Холодные, как тогда, на
юбилее. Я положила телефон. Закрыла глаза. Петя Савельев храпел. За
окном каркала ворона. Мир не изменился. Только мой — рухнул.
Я тогда подумала: может, это ошибка?
Может, он хотел сделать сюрприз? Может, собирался сказать на Новый год —
«Лера, вот тебе ключи от нашей квартиры»?
Но адрес. Ново-Садовая. Через два дома от Галины Петровны.
Нет. Это не сюрприз. Это — план.
ЧАСТЬ 5. НОВО-САДОВАЯ
Я поехала туда в субботу. Сказала Андрею —
отвожу Ксюшу в «Детский мир» за зимними сапогами. Он кивнул, даже не
поднял глаз от телефона. Мы к тому времени разговаривали как соседи по
коммуналке: «передай соль», «я поздно», «Ксюша кашляла ночью».
Ксюшу я оставила тёте Люде. Сказала — на
час. Тётя Люда посмотрела на меня своими прозрачными, слегка выцветшими
глазами и спросила:
— Лерочка, ты ешь нормально? Ты осунулась.
— Ем, тёть Люд. Всё хорошо.
— Врёшь. Но иди.
Ново-Садовая. Широкая, шумная улица.
Маршрутки, вывески, запах шаурмы из ларька на углу. Дом — девятиэтажка,
обычная, серая, с балконами, увешанными бельём и пластиковыми ящиками.
Второй подъезд. Четвёртый этаж.
Я стояла перед подъездом и не могла войти. Потому что — зачем? Ключей у меня нет. Что я увижу? Дверь? И что я скажу этой двери?
А потом дверь подъезда открылась, и вышла
женщина. Молодая, чуть старше меня, может, тридцать. Светлые волосы,
дублёнка, ярко-красный шарф. Она придержала дверь — автоматически, по
привычке — и посмотрела на меня.
— Вам в подъезд? Заходите, я придержу.
Я зашла.
Четвёртый этаж. Квартира семнадцать. Я
нашла её по номеру из выписки. Стояла перед дверью — обычной,
металлической, коричневой. На коврике — ничего. Тишина.
Я позвонила. Не знаю зачем. Инстинкт.
Открыла женщина.
Нет, не та, что внизу. Другая. Тёмные
волосы, домашний халат, тапочки. Глаза — заспанные. За её спиной —
коридор: вешалка, зеркало, детские кроссовки на полу.
Детские кроссовки. Маленькие. Синие. Примерно на три-четыре года.
— Вы к кому? — спросила она.
У меня пересохло во рту.
— Я… простите. Я, кажется, ошиблась квартирой. Мне нужна Сорокина.
Зачем я это сказала — не знаю. Вырвалось. Как воздух из проколотого шарика.
Женщина нахмурилась.
— Сорокиных тут нет. Я Данилова. Катя.
— Простите. Ошиблась.
Я развернулась и пошла к лестнице. Ноги — ватные. Голова — пустая. Детские кроссовки. Синие. На три-четыре года.
Может быть, это квартиранты. Может, Андрей купил квартиру и сдаёт. Может, это объяснимо. Может…
На первом этаже я остановилась у почтовых
ящиков. Семнадцатый. Заклеен скотчем. На скотче — надпись фломастером:
«Данилова К. / Сорокин А.»
Сорокин А.
Сорокин. А.
Я вышла на воздух. Села на лавочку у
подъезда. Октябрь, холодно, ветер, листья. Я сидела и смотрела, как
листья летят по асфальту — жёлтые, рыжие, мёртвые.
Может быть, в чужой жизни я бы сейчас
заплакала. Закричала. Побежала обратно, стала стучать в дверь, требовать
объяснений. Но я — не заплакала. Не закричала. Внутри меня что-то
щёлкнуло, как щёлкает выключатель. И свет — тот тёплый, домашний свет,
которым я четыре года освещала нашу жизнь — погас.
Не от горя. От ясности.
Всё встало на свои места. Юбилей.
Переписка. «Нестабильная мать». Квартира. Детские кроссовки. Поздние
возвращения. «К Лёхе на футбол». Телефон экраном вниз.
Он не просто прятал квартиру. Он прятал
жизнь. Другую жизнь. А свекровь — знала. И готовила почву. «Внука мне
роди» — это был не каприз. Это была стратегия. Если я рожу мальчика —
Андрей останется. Если нет — есть запасной вариант. Катя Данилова с
детскими кроссовками в коридоре.
Я достала телефон. Набрала Ингу.
— Инга Сергеевна? Это Лера. Мне нужна срочная консультация. Я нашла квартиру. И кое-что ещё.
— Приезжайте, — сказала Инга. — Прямо сейчас.
Я встала с лавочки. Отряхнула пальто. И пошла — не домой. К Инге. Потому что «домой» — это слово, которое потеряло смысл.
Дом — это где тебя любят. А меня там — не любили. Может быть, никогда.
ЧАСТЬ 6. АРИФМЕТИКА
Инга выслушала. Записала. Налила мне
вторую кружку чая — на этот раз с сахаром, хотя я не просила. Сахар для
шока — это она знала профессионально.
— Так, — сказала она. — Давайте разложим. У
вас есть выписка, что маткапитал использован на квартиру, оформленную
на мужа. По закону, при использовании маткапитала на жильё — обязательна
долевая собственность всех членов семьи, включая детей. Если он не
выделил доли вам и Ксюше — это нарушение. Серьёзное. Прокуратура, опека,
суд — всё в вашу пользу.
— А Катя? — спросила я. — Женщина в квартире?
— Это отдельная история. Если он ведёт
двойную жизнь — это характеристика для суда. Не основание для решения об
опеке, но — контекст. Судья — тоже человек. И если отец скрывал
имущество, приобретённое на средства, предназначенные ребёнку, — это
многое говорит.
Она помолчала.
— Лера, вы должны решить. Не сейчас, не сегодня. Но скоро. Вы хотите сохранить семью или защитить себя и дочь?
Я посмотрела на неё.
— Разве это не одно и то же?
— Нет, — сказала Инга мягко. — К сожалению, не всегда.
Я ехала в маршрутке обратно и смотрела в
окно. Самара за стеклом — осенняя, серая, родная. Набережная, Волга,
купола, панельки. Мой город. Я приехала сюда из Тольятти в восемнадцать
лет — учиться в педагогическом. Осталась. Вышла замуж. Родила дочь.
Думала — навсегда.
Навсегда — это слово из сказок. В жизни есть только «пока».
Дома я забрала Ксюшу от тёти Люды. Ксюша
пахла блинами и кошкой (у тёти Люды — рыжий кот Барсик, старый, ленивый,
позволяющий себя тискать). Мы пришли домой. Андрея не было — уехал «на
объект». В субботу. На объект.
Я усадила Ксюшу рисовать, а сама открыла
ноутбук. Тот самый, общий, на котором мы с Андреем по очереди смотрели
фильмы. Зашла в его почту — пароль тот же, он не менял. Это не хитрость.
Просто он не считал нужным прятаться. Или считал меня слишком
доверчивой, чтобы проверять.
Я нашла письма от застройщика. Договор
купли-продажи. Квартира — тридцать два квадрата, четвёртый этаж,
Ново-Садовая, дом четырнадцать. Оформлена в сентябре прошлого года. Год
назад. То есть когда Ксюше было три, когда мы обсуждали, как копим на
первый взнос, когда я откладывала с каждой зарплаты по три тысячи в
конверт, который лежал в шкафу под бельём, — он уже купил квартиру. На
мой материнский капитал. И заселил туда другую женщину.
Нашла и другое. Переводы. Регулярные,
ежемесячные, на карту «Данилова Е. А.» — по пятнадцать тысяч. Каждый
месяц. С марта прошлого года.
Пятнадцать тысяч. Половина моей зарплаты. Каждый месяц. Полтора года.
Я закрыла ноутбук. Посмотрела на Ксюшу.
Она рисовала дом. Большой, с трубой, с дымом. В окне — мама, папа и
девочка. И собака. «С ушами».
— Красивый дом, — сказала я.
— Это наш дом, — сказала Ксюша. — Когда мы купим. Папа обещал.
Папа обещал.
Я тогда — впервые за всю эту историю —
позвонила маме. Мама ответила не сразу: у неё были «Битва экстрасенсов» и
ужин, и отчим ворчал на фоне, что опять «трещат по телефону». Но она
услышала что-то в моём голосе.
— Лерка, ты чего?
— Мам, мне нужна помощь.
Мы проговорили два часа. Мама плакала. Я —
нет. Мама говорила: «Приезжай, вместе разберёмся». Я говорила: «Мне
нужно сначала всё оформить». Мама говорила: «Да брось ты эти оформления,
просто уезжай». Я говорила: «Мам, если я уеду без документов — он
скажет, что я увезла ребёнка. Это — основание».
Мама замолчала. Потом сказала:
— Ты стала такая взрослая. Когда ты стала такая взрослая?
Я не знала ответа. Может быть — в субботу,
на юбилее. Может быть — в понедельник, в методическом кабинете. Может
быть — у подъезда на Ново-Садовой, глядя на жёлтые листья.
А может быть — только сейчас. Вот в эту
секунду. Когда моя дочь рисует дом, которого не существует, а я считаю
чужие деньги в чужих письмах и понимаю, что мне двадцать семь лет и я
начинаю жизнь сначала.
С тетрадкой в клетку, салфеткой с номером юриста и дочерью, которая верит, что папа купит дом.
В этот вечер Андрей вернулся поздно. Весёлый. Запах — не коньяк на этот раз. Духи. Сладкие, цветочные. Не мои.
Он поцеловал Ксюшу в макушку, сказал мне «ужинал у мамы» и ушёл в душ.
А я открыла тетрадку и написала:
«19 октября. Квартира на Ново-Садовой.
Маткапитал — использован без моего согласия. Данилова Катерина. Переводы
15 000 ежемесячно. Синие детские кроссовки».
Последнюю строчку я дописала и долго смотрела на неё.
Синие. Детские. Кроссовки.
ЧАСТЬ 7. ПРАВДА
Следующая неделя была — как подводное
плавание. Я ходила, дышала, работала, улыбалась детям, варила суп,
читала Ксюше «Чиполлино» на ночь. Но внутри — задерживала воздух. Ждала.
Готовилась.
Инга работала быстро. Запросила выписку из
ЕГРН — подтвердилось: квартира на Андрея, доли не выделены. Это
нарушение закона. Инга сказала: «Это ваш главный аргумент. Не измена, не
свекровь — именно это. Юридический факт». Она подготовила заявление в
прокуратуру и черновик иска. Сказала: «Подадим, когда будете готовы. Не
раньше».
Я ходила на работу и вела занятия. Лепили
ёжиков из пластилина с детьми. Саша Морозов слепил ёжика с тремя
головами и назвал его «Кошмар». Варя нарисовала мне ещё одну открытку —
просто так, без повода. «ЛЕРА ВАСИЛЬЕВНА ВЫ ДОБРАЯ».
Вера Ивановна смотрела на меня и молчала. Она всё понимала. Однажды после обеда подошла и сказала тихо:
— Если надо — я напишу характеристику. На тебя. Как на мать. Как на работника. Что угодно. Ты только скажи.
Я кивнула. Не смогла сказать «спасибо» — горло перехватило.
А дома — тишина. Андрей стал ласковым. Не
знаю, чувствовал ли он что-то, или свекровь посоветовала — но он вдруг
стал приносить цветы, мыть посуду, играть с Ксюшей. Как будто кто-то
нажал кнопку «хороший муж» — и он включился. Это было… больно. Потому
что часть меня — та, которая выходила за него замуж, которая верила в
«навсегда» — эта часть хотела поверить. Хотела подумать: может, он
одумался? Может, он понял? Может, Катя — это ошибка, а я — настоящая?
Но потом звонил телефон. И он выходил на балкон. И говорил тихо. И возвращался — с улыбкой, которая была не для меня.
В четверг, двадцать четвёртого октября — я запомнила дату — случилось то, чего я не ожидала.
Ксюша пришла из садика — я работала в первую смену, а во вторую за ней приходил Андрей — и сказала:
— Мама, а папа сегодня привёл в садик мальчика. Маленького. И сказал тёте Оле, что это его сын.
Я присела перед ней. Колени подогнулись сами.
— Какого мальчика, Ксюш?
— Ну, маленького. Он в ясельной группе. Его зовут Кирилл. Папа привёл его и сказал: «Это мой сын, запишите». Я видела из окна.
Мир качнулся. Нет — мир встал ровно. Это я качнулась.
Сын. У Андрея — сын. Кирилл. Ясельная
группа — значит, полтора-два года. Значит… он родился, когда мы были
женаты. Когда Ксюше было два. Когда я думала, что мы — семья.
Я вспомнила кроссовки. Синие. Маленькие. Теперь у них было имя.
— Ксюш, — сказала я очень спокойно, — а мальчик похож на папу?
— Не знаю. Он маленький. Он плакал.
Он плакал. Ему полтора года, его привели в чужой садик, и он плакал.
Мне стало больно — не за себя. За него. За мальчика, которого я не знала. За ребёнка, который ни в чём не виноват. Как и Ксюша.
Вечером я не стала ждать. Когда Андрей
пришёл, когда Ксюша уснула, я села напротив него. Положила на стол
выписку из ЕГРН. Распечатку переводов. И сказала:
— Рассказывай.
Он посмотрел на бумаги. Побледнел. Посмотрел на меня.
— Лера…
— У тебя есть сын. Кирилл. Полтора года.
Мать — Катя Данилова. Живут в квартире на Ново-Садовой, которую ты купил
на мой материнский капитал. Ты переводишь ей пятнадцать тысяч каждый
месяц. Я правильно излагаю?
Он не стал врать. Надо отдать должное — не стал. Положил руки на стол, как ученик перед директором, и заговорил.
Катя. Познакомились на объекте — она
работала в отделе продаж застройщика. Два с половиной года назад. Роман.
Беременность. Он хотел, чтобы она «решила вопрос». Она отказалась.
Родила. Он не мог бросить — она одна, без родни, приехала из Оренбурга.
Мать знала. Мать сказала: «Хотя бы мальчик». И они — Андрей и Галина
Петровна — решили: квартиру оформить на Андрея, пока тихо. Потом —
развод, перевод ребёнка к отцу, Ксюша — тоже к отцу. Потому что «детям
лучше с отцом, у которого жильё и доход».
— А я? — спросила я. — Я в этом плане — кто?
Он опустил глаза.
— Мама говорила, что тебе дадут квартиру… потом. Однушку. Где-нибудь на окраине. Что ты справишься. Ты ведь сильная.
Сильная.
Я — сильная.
Она хотела забрать у меня дочь — и утешала себя тем, что я «сильная» и «справлюсь».
Я встала. Ровно. Спокойно. Андрей поднял на меня глаза — и в них был тот самый страх, который я видела в ночь юбилея.
— Андрей, — сказала я. — Я подаю на
развод. Завтра. Иск о разделе имущества, включая квартиру на
Ново-Садовой. Заявление в прокуратуру — по материнскому капиталу.
Заявление в опеку — о нарушении прав Ксюши.
Он вскочил.
— Лера, подожди. Давай поговорим. Можно всё решить…
— Мы только что поговорили.
— Я люблю тебя.
Я посмотрела на него долго. На этого
высокого, красивого мужчину с тёмными глазами, которого я когда-то
любила. Может быть — до сих пор. Немного. Тем остатком, который не успел
умереть.
— Нет, — сказала я. — Ты любишь, чтобы было удобно. Это не одно и то же.
И ушла в Ксюшину комнату. Легла рядом с
дочкой. Она повернулась во сне, обняла меня за шею. Маленькая рука,
пахнущая детским мылом.
— Мама, — прошептала она сквозь сон. — Ты тут?
— Тут, — прошептала я. — Я тут.
ЧАСТЬ 8. СВЕТ
Следующие три месяца были похожи на
марафон: длинный, тяжёлый, с такими моментами, когда хочется
остановиться и лечь прямо на трассе. Но ты не ложишься. Потому что за
финишной чертой стоит четырёхлетняя девочка и ждёт.
Иск я подала в ноябре. Андрей —
предсказуемо — пришёл с адвокатом. Не с Серёжей Комаровым, а с кем-то
посерьёзнее, нанятым, судя по всему, на деньги Галины Петровны. Адвокат
был гладкий, в костюме, с портфелем. Говорил красиво: «Мой клиент —
добросовестный отец. Квартира приобретена на законных основаниях. Доли
не выделены по техническим причинам. Планируется оформление».
Инга была другой. Тихой, точной, с
документами. Она не повышала голос ни разу. Просто клала на стол бумагу
за бумагой: выписка из ПФР, выписка из ЕГРН, распечатка переводов,
справка из садика о моей работе, характеристика от Веры Ивановны,
характеристика от заведующей. И — копия свидетельства о рождении Кирилла
Андреевича Сорокина, которое Инга нашла через реестр ЗАГС. Отец —
Сорокин А. В. Признан добровольно.
Судья — женщина лет пятидесяти, Наталья
Борисовна, с усталыми глазами — смотрела на бумаги и молчала. Потом
посмотрела на Андрея.
— Вы понимаете, что использование средств
материнского капитала без выделения долей всем членам семьи — это
нарушение федерального закона?
Адвокат начал что-то говорить про «техническую задержку». Наталья Борисовна подняла руку:
— Я спрашиваю не вас. Я спрашиваю его.
Андрей кивнул.
— Понимаю, — сказал он.
— И вы понимаете, что прокуратура уже проводит проверку по заявлению вашей супруги?
Он кивнул снова.
Галина Петровна сидела в зале — пришла,
хотя её не вызывали. Сидела прямая, в том же бордовом платье, с камеей.
Смотрела на меня. Я не отводила взгляда. Впервые — не отводила.
Суд длился два месяца. Два заседания,
экспертизы, запросы. Андрей пытался договориться — звонил, писал,
однажды пришёл к садику и стоял у забора, пока я выводила детей на
прогулку. Вера Ивановна вышла и сказала ему: «Молодой человек, здесь
дети. Если вам нужно поговорить с женой — обращайтесь к её адвокату. А
сейчас — отойдите от забора, вы пугаете группу». Он ушёл.
Галина Петровна тоже звонила. Один раз. Я взяла трубку — не знаю зачем. Наверное, хотела услышать.
— Лера, — сказала она. — Ты разрушаешь семью.
— Галина Петровна, — ответила я. — Семьи не было. Был проект. Ваш проект. И он закончился.
Она повесила трубку.
В январе вышло решение суда. Я стояла в
коридоре суда, в зимней куртке, с шарфом, намотанным до подбородка —
морозы стояли крепкие, самарские, с ветром с Волги. Инга вышла из зала и
посмотрела на меня. И я поняла по её лицу — раньше, чем она сказала.
Квартира на Ново-Садовой — обязать
выделить доли супруге и дочери. Фактически — половина моя и Ксюшина.
Место жительства ребёнка — с матерью. Алименты — на двоих детей, Ксюшу и
Кирилла, — по закону, треть дохода. Развод — оформлен.
Я не прыгала от радости. Не плакала. Стояла и дышала. Просто дышала. Морозный воздух, запах снега, гул коридора.
— Вы — молодец, — сказала Инга.
— Я — мама, — ответила я. — Это не одно и то же. Это больше.
Мы с Ксюшей переехали в квартиру на
Ново-Садовой в феврале. Катя Данилова к тому моменту съехала — уехала
обратно в Оренбург, к родителям. С Кириллом. Я не знаю, что она
чувствовала. Не знаю, что ей говорил Андрей. Мне хочется думать, что она
тоже — не виновата. Что ей тоже врали.
Квартира — маленькая, пустая, с голыми
стенами. Тридцать два квадрата. Одна комната, кухня, совмещённый
санузел. Линолеум скрипел. Из крана капало. На подоконнике стоял пустой
цветочный горшок — Катин, наверное.
Ксюша обошла квартиру, заглянула в каждый угол и сказала:
— Мама, а можно мне угол? Вон тот? Я повешу бабочек.
— Можно, — сказала я.
— А собаку?
— Подумаем.
Она обняла меня — крепко, по-детски, всем телом.
— Мама, это наш дом?
— Наш.
Я стояла у окна. За стеклом —
Ново-Садовая. Февраль. Сугробы, фонари, маршрутки. Два дома через дорогу
— окна Галины Петровны. Я видела свет в её кухне. Она там, наверное,
сидела одна. В бордовом платье. С камеей. С чаем. Без внука, без сына,
без контроля.
Мне не было жалко. И не было радостно. Было — спокойно. Как бывает после шторма, когда волны ещё не улеглись, но ветер уже стих.
Через неделю — случилось неожиданное. Тётя Люда — помните, соседка с третьего этажа? — позвонила.
— Лерочка, — сказала она. — Тут пришла твоя свекровь. Бывшая. Стоит у подъезда. Говорит, хочет Ксюшу увидеть.
Я вышла. Галина Петровна стояла внизу. Без
бордового платья — в обычном пуховике, в платке. Выглядела старше.
Меньше. Обычная женщина, шестидесяти лет, в зимнем дворе.
Она увидела меня и сказала:
— Я не пришла ругаться. Я пришла попросить. Можно мне видеть внучку? Ксюшу. Раз в неделю. Я… скучаю.
Я смотрела на неё. На женщину, которая при
двадцати трёх гостях спросила, почему я не родила ей внука. Которая
планировала забрать у меня дочь. Которая знала про Катю и молчала.
Которая называла меня «нестабильной».
И я вспомнила Ксюшин рисунок. Дом. Мама,
папа, девочка, собака. В том рисунке не было бабушки Гали — Ксюша не
нарисовала. Но в жизни — бабушка была. Пела ей колыбельные. Варила ей
кашу «с секретным ингредиентом» (корица и мёд). Вязала ей шарф — кривой,
розовый, некрасивый, но Ксюша носила его каждый день.
Я не святая. Я не простила. Может быть, не
прощу никогда. Но дети — это не территория мести. Дети — это отдельный
мир. И в этом мире бабушка Галя — существует.
— По субботам, — сказала я. — С двух до пяти. У нас дома. Без Андрея.
Она кивнула. Быстро. Глаза блеснули — не слёзы, нет. Что-то другое. Может быть — стыд. Может быть — облегчение.
— Спасибо, — сказала она. И ушла.
Вечером я стояла на кухне нашей маленькой
квартиры на Ново-Садовой и мыла посуду. Ксюша в комнате строила из
кубиков «замок для бабочек». Из крана капало. За окном зажигались фонари
— рано, по-февральски, в пять уже темно.
Я думала: вот она, моя жизнь. Тридцать два
квадрата. Зарплата двадцать восемь тысяч плюс алименты. Тетрадка в
клетку с записями, которые больше не нужны. Дочь, которая верит, что
бабочки живут в замках. И я — воспитатель из сто четырнадцатого садика,
которая узнала за три месяца о жизни больше, чем за двадцать семь лет до
этого.
Знаете, что я поняла? Простую вещь. Может быть, главную.
Никто не придёт и не скажет: «Ты
достаточно хорошая». Никакая свекровь, никакой муж, никакой суд. Это
решаешь ты сама. Каждый день. Каждое утро, когда поднимаешься, варишь
кашу, ведёшь дочь за руку по морозной улице и говоришь: «Смотри, Ксюш,
снег. Красиво, правда?»
И она смотрит. И говорит: «Красиво».
И этого — достаточно.
Из крана капало. Я закрутила вентиль. Плотно.
Хватит. Хватит капать. Хватит терпеть.
Пора жить.
Тетрадку в клетку я сохранила. Она
лежит в шкафу, на верхней полке, под стопкой Ксюшиных рисунков. Иногда я
достаю её — не перечитывать, нет. Просто подержать в руках. Вспомнить
ту женщину, которая стояла в раздевалке детского сада с телефоном и
дрожащими руками. И сказать ей: «Ты справилась. Слышишь? Ты справилась».