Я стояла посреди кухни, и пакет с пельменями —
ещё тёплый, принесённый свекровью полчаса назад — летел в мусорное
ведро. Глухо так ударился о дно, будто точка в конце предложения.
Зинаида Павловна смотрела на меня, и нижняя
губа у неё задрожала. Не от обиды — от ярости. Я эту дрожь за семь лет
научилась различать.
— Марина, ты совсем…
— Готовить я буду сама, — сказала я. Голос не дрогнул. А должен был, наверное.
Во всяком случае, раньше дрожал. Раньше я бы
и пельмени эти приняла, и «спасибо» сказала, и проглотила бы вместе с
ними все комментарии — что тесто у меня кислое, что борщ жидкий, что
ребёнок худой, потому что мать готовить не умеет, и вообще непонятно,
зачем Лёша на мне женился.
Но это было раньше. А сейчас — февраль,
среда, полшестого вечера, за окном самарские сумерки и мокрый снег, Варя
делает уроки в комнате, Тёмка смотрит мультик, а я стою и понимаю: вот
эти пельмени — не пельмени. Это послание. Это флаг, который Зинаида
Павловна пытается воткнуть в мою кухню уже в тысячный раз. И я его
только что выдернула.
Она шагнула к ведру. Реально шагнула — как будто собиралась достать.
— Не надо, — сказала я.
И она остановилась. Потому что в моём голосе было что-то, чего раньше не водилось.
А потом хлопнула дверь, и в коридоре
послышались шаги мужа. И я поняла, что сейчас начнётся. Но почему-то
впервые мне было не страшно.
Вот с этого вечера всё и закрутилось.
Часть 1. Кухня
Чтобы вы поняли, мне нужно вернуться на несколько шагов назад. Не на годы — хотя можно было бы и на годы, — а хотя бы на неделю.
Неделю назад я вернулась с работы в половине
девятого. Смена в кондитерском цехе — это не офис, там не посидишь.
Восемь часов на ногах, руки в муке, в масле, в сахарной пудре, голова
гудит от запаха ванили, спина ноет. Я работала в небольшой пекарне на
Ново-Садовой, из тех, что открылись пару лет назад: крафтовый хлеб,
авторские торты, в инстаграме красивые фоточки. А за кадром — тесный
цех, две печи, одна из которых переживает третий ремонт, и мы с
девчонками в фартуках, как на конвейере.
Я пришла домой. Разулась. В коридоре —
свекровины сапоги. У неё свой комплект ключей. Лёша дал, когда мы только
въехали, и я тогда промолчала, потому что — ну, мать же. Имеет право.
На кухне горел свет. Зинаида Павловна стояла
у плиты, помешивала что-то в моей кастрюле моей ложкой, и на ней был
мой фартук. Тот самый, льняной, который мне девчонки с работы подарили
на день рождения, с вышивкой «Шеф всегда прав».
— О, Мариночка. Я тут супчик сварила, а то дети голодные, а тебя всё нет.
Дети не были голодные. Варя в школе обедает,
Тёмка в садике ест так, что воспитательница смеётся: «Ваш Артём — наш
лучший едок». Но Зинаида Павловна жила в мире, где без неё всё рухнет.
Где я — не справляюсь. Где Лёша сделал ошибку, женившись на девочке без
образования. Подумаешь, кондитерский колледж — разве это образование?
Я тогда промолчала. Как обычно. Улыбнулась, поблагодарила, налила тарелку супа, села. Суп был пересолен. Я съела.
Лёша пришёл позже. Он работал менеджером в
логистической компании, и в последние месяцы задерживался. Не каждый
день — но часто. Приходил усталый, пах сигаретами, хотя бросил два года
назад, целовал детей, кивал мне. Раньше, когда мы только поженились, он
садился рядом и спрашивал: «Ну, как твой день?» А теперь — кивал. Иногда
даже без улыбки.
Я замечала это, конечно. Но списывала на
работу. На усталость. На кредит, который мы взяли на машину. На возраст —
тридцать два, кризис среднего возраста, мужчины в этом возрасте… Я
находила объяснения быстрее, чем вопросы.
А потом, в понедельник, за три дня до пельменей, случилось кое-что.
Тёмка заболел. Ничего серьёзного — сопли,
температура 37,5, обычная детсадовская история. Я отпросилась с работы,
сидела с ним дома. И пока он спал после обеда, я решила погладить Лёшины
рубашки. Он просил, я забывала, он злился, — ладно, сделаю.
Достала из шкафа голубую, повесила на доску,
включила утюг. И из кармана выпал чек. Ресторанный. «Старый дуб» — это в
центре, на Ленинградской, не из дешёвых. Два бокала вина, стейк, салат
«Цезарь», тирамису. На двоих. Дата — пятница. В пятницу Лёша сказал, что
задержится на планёрке.
Я стояла с утюгом в руке и смотрела на этот
чек, и утюг начал прожигать рубашку. Запахло палёным. Я выключила,
отставила, а чек положила на подоконник, за цветочный горшок. Спрятала.
Не от мужа — от себя. Мне нужно было время.
Понимаете, это ведь не улика. Это чек.
Может, с коллегой обедал. Может, с клиентом. Может… Я перебирала
варианты, как бусины на чётках, и каждый был гладкий и удобный. Но
внутри, где-то под рёбрами, уже свербело.
Вечером я посмотрела на мужа за ужином. Он
ел картошку с котлетами и листал телефон. Варя рассказывала про школьный
спектакль, и Лёша кивал невпопад. Я сказала: «В пятницу поздно пришёл,
планёрка затянулась?» Он ответил, не поднимая глаз: «Угу. Квартальный
отчёт». И откусил котлету.
Я не стала спрашивать больше. Но в эту ночь я
впервые за долгое время не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и
слушала, как он дышит рядом, и думала: я знаю звук его дыхания лучше,
чем свой собственный. Семь лет рядом. Двое детей. И вот — чек из
ресторана.
А потом наступила среда. И Зинаида Павловна пришла с пельменями.
Я не знаю, что именно переключилось. Может,
дело было не в пельменях и не в чеке, а во всём сразу — в том, как она
сказала «а то дети голодные», в том, как Лёша кивнул ей в коридоре —
тепло, открыто, так, как мне не кивал уже месяцы, — в том, как она
поставила пакет на стол и сказала: «Настоящие, домашние. Не то что
магазинные», — и посмотрела на меня. И я поняла, что она знает. Не про
чек — про ресторан. Она знает что-то, что не знаю я.
Поэтому пельмени полетели в ведро. Это был
не каприз и не истерика. Это был первый за семь лет жест, сделанный
по-настоящему от себя. Я будто заново себя услышала.
Лёша вошёл в кухню на звук — на хлопок
крышки ведра, на голос матери, — и увидел картину: я стою у мойки, его
мать у ведра, и между нами — тишина.
— Что тут у вас? — спросил он.
— Спроси у своей жены, — сказала Зинаида Павловна. И голос у неё был ледяной.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. И впервые не отвела взгляд.
— Лёша, — сказала я. — Нам надо поговорить. Без мамы.
Часть 2. Чек
Зинаида Павловна ушла. Не сразу — сначала
были десять минут тихой, отточенной войны: «Лёша, ты видишь, как она со
мной?», «Мам, подожди», «Нет, ты скажи ей!» — но я молчала. Стояла и
молчала. И это молчание оказалось громче любых слов, потому что Лёша в
конце концов сам сказал: «Мам, иди домой, я разберусь». И она ушла.
Сапоги в коридоре простучали — раз, два, дверь хлопнула.
Мы остались одни. Ну, почти — Варя была в комнате, Тёмка уже засыпал.
Я достала чек из-за горшка. Положила на
стол. Лёша посмотрел на него, и я увидела, как у него дёрнулась мышца на
челюсти. Мелочь, если не знать. Но я знала.
— Что это? — спросил он.
— Ты мне скажи.
Пауза. Он взял чек, повертел в руках, положил обратно.
— С Димкой обедали. Отмечали его повышение.
— Два бокала вина и тирамису — с Димкой?
Он усмехнулся. Нервно. — А что, мужики тирамису не едят?
— Лёша.
Одно слово. Его имя. Но я сказала его так,
что он замолчал. Потому что в этом «Лёша» было всё — семь лет, двое
детей, бессонные ночи, утюг, пельмени, прожжённая рубашка.
Он сел за стол. Потёр лицо руками. И сказал:
— Марин, не начинай.
— Я не начинаю. Я спрашиваю.
— А я ответил.
Вот так это и работало у нас все эти годы: он ставил стену, я отступала. Только в этот раз я не отступила.
— Хорошо, — сказала я. — Не хочешь говорить — не надо. Но если я узнаю сама, разговор будет другой.
Он посмотрел на меня, и в его глазах
мелькнуло что-то… удивление? Тревога? Я не успела разобрать, потому что
из комнаты вышла Варя — в пижаме, с учебником — и сказала: «Мам, я не
понимаю задачу». И момент ушёл.
Ночью я снова не спала. Но теперь не от
тревоги — от решимости. Я лежала и составляла план, как нелепая шпионка
из кино. Утром я отведу Тёмку в сад, Варю в школу, поеду на работу, а в
обеденный перерыв позвоню Димке. У меня был его номер — они с Лёшей
дружили со студенчества, Димка бывал у нас на шашлыках.
Так и сделала. В обед вышла в подсобку, между мешками с мукой и стеллажом с формами для тортов, набрала Димку.
— Димка, привет. Это Марина, Лёшина.
— О, Маринка! Привет! Что случилось?
— Да ничего. Просто хотела спросить — вы с Лёшей в пятницу хорошо посидели?
Пауза. Короткая, но я её поймала.
— В пятницу? Не, я в пятницу дома был, у
Наташки день рождения тёщи, мы торт заказывали, кстати… Вы же торты
делаете? На следующий год имей в виду.
Я сказала «конечно», попрощалась, нажала
отбой. Прислонилась спиной к стеллажу. Формы для тортов загремели. Из
цеха крикнули: «Маринка, безе перестоит!» — и я вернулась к безе.
Руки делали привычное — взбивали,
выкладывали, отправляли в печь, — а голова жила отдельно. Значит, не с
Димкой. Значит, соврал. Это уже не чек — это ложь. А ложь — другое дело.
После работы я забрала детей и приехала
домой. Лёши ещё не было. Я кормила Тёмку, проверяла Варину тетрадь, мыла
посуду — всё на автомате. А потом, когда дети легли, села за кухонный
стол и открыла ноутбук. Зашла в общий семейный аккаунт — мы когда-то
завели для оплаты счетов — и посмотрела выписку по карте.
Вот тут мне стало нехорошо.
«Старый дуб» — был не один раз. Он был
пять раз за последние два месяца. И ещё — цветочный магазин, 12 января.
Он мне цветы не дарил с моего дня рождения в октябре. Ювелирный, 28
января. Я посмотрела на свои руки — обручальное кольцо, больше ничего.
Кинотеатр, суббота. В субботу он сказал, что ездил на мойку.
Я закрыла ноутбук. Встала. Подошла к окну.
Внизу, во дворе нашей девятиэтажки на Стара-Загоре, горели фонари, и
снег падал мимо них — косо, лениво, по-самарски. Обычный вечер. Обычный
двор. Обычная жизнь, которая вдруг оказалась — не моя.
Знаете, что самое противное? Не факт
измены. К этому можно подготовиться, это слово, которое существует в
языке, в кино, в разговорах подруг. Самое противное — это когда ты
понимаешь, что жила в декорации. Что твой дом — не дом, а сцена. Что
человек, который спит рядом, играет роль. И ты не знаешь, как давно.
Лёша пришёл в десять. Пах сигаретами. Я сидела на кухне, ноутбук убрала.
— Ты чего не спишь? — спросил он.
— Жду тебя.
— Устал как собака. Отчёт сдавали.
— Угу.
Он открыл холодильник, достал кефир, налил стакан. Сел напротив. И вдруг сказал:
— Марин, мать обижена. Позвони ей, извинись за пельмени.
Я чуть не засмеялась. Серьёзно — чуть не
засмеялась. Он сидит передо мной, от него пахнет чужими сигаретами и
чужими духами — да, я теперь унюхала и духи, — и он говорит мне
извиниться перед его матерью за пельмени.
— Нет, — сказала я.
— Марина, ну хватит. Она старается, приносит еду, помогает…
— Она не помогает. Она контролирует. Это разные вещи.
Он поставил стакан. Посмотрел на меня. И я увидела в его глазах раздражение — чистое, неприкрытое.
— Ты в последнее время какая-то… — он не закончил.
— Какая?
— Другая.
— Может, я наконец стала собой.
Он встал, ополоснул стакан, ушёл в
комнату. Разговор окончен. Как всегда — на его условиях, в его точке. Но
в этот раз я не чувствовала себя проигравшей. Я чувствовала себя
сапёром, который нашёл первую растяжку.
На следующий день позвонила Зинаида
Павловна. Не мне — Варе. На Варин детский телефон, который мы купили для
безопасности. Я услышала случайно — проходила мимо комнаты.
— Варенька, бабушка скучает. Мама не сердится на бабушку?
— Не знаю, баб. Мама нормальная.
— А папа? Папа дома?
— Папа поздно пришёл. Мама его ждала.
Зинаида Павловна помолчала и спросила:
— А мама плакала?
Я открыла дверь. Варя посмотрела на меня — испуганно, как будто её поймали.
— Дай телефон, — попросила я мягко.
Варя протянула. Я поднесла к уху.
— Зинаида Павловна, если хотите узнать, как дела в нашей семье, звоните мне, а не девятилетнему ребёнку.
— Я бабушка. Имею право…
— Имеете право любить внуков. Не имеете права допрашивать. Спокойной ночи.
Я нажала отбой. Варя смотрела на меня
снизу вверх, и в её взгляде было что-то новое — не страх, не удивление.
Интерес. Как будто она увидела меня впервые.
— Мам, — сказала она, — а почему ты раньше так не делала?
Я села рядом, обняла её и сказала:
— Потому что раньше я думала, что терпеть — это и есть любить. А это не так.
Она прижалась ко мне, и мы сидели так минуту, две, пять. А потом она сказала:
— Мам, а мы от папы уедем?
И я поняла, что она знает больше, чем я думала. Дети всегда знают больше.
Часть 3. Женщина без имени
Я начала собирать информацию. Не как
ревнивая жена из анекдота — не лезла в его телефон, не ставила жучки, не
нанимала детектива. У меня на детектива денег не было — зарплата
кондитера в Самаре, знаете, не располагает к частным расследованиям. Я
просто начала смотреть. Внимательно.
Лёша стал аккуратнее. После нашего
кухонного разговора он, видимо, насторожился: приходил чуть раньше,
сигаретами пах меньше, один раз даже принёс мне цветы — три розы,
упакованные в целлофан из ларька у метро. Я поставила их в вазу и
подумала: раньше бы обрадовалась. А сейчас — считала. Три розы из ларька
— не то же самое, что ювелирный на выписке.
Но главное случилось на работе.
У нас в пекарне была девочка, Настя,
двадцать четыре года, руки золотые — её эклеры уходили первыми. Настя
знала всех и всё, у неё был дар: она разговаривала с курьерами, с
поставщиками, с клиентками — и из каждого разговора выносила крупицу
информации, как пчела пыльцу. Однажды в перерыве я сидела в подсобке,
пила чай из железной кружки и думала о том, что вечером надо забрать
Тёмку пораньше — у него утренник послезавтра, нужно костюм медведя
дошить, — и Настя подсела.
— Марин, ты чего такая?
— Какая?
— Замороженная. Как наш безе до духовки.
Я усмехнулась. И — не знаю почему —
рассказала. Не всё, но суть: чек, ресторан, враньё, выписка. Настя
слушала молча, крутила в руках кондитерский мешок, и когда я замолчала,
сказала:
— «Старый дуб» на Ленинградской? Там моя подруга официанткой работает. Хочешь, спрошу?
Я хотела сказать «нет». Хотела сказать — не надо, сама разберусь, не хочу сплетен. Но вместо этого сказала:
— Спроси.
Через два дня Настя подошла ко мне в цеху.
Мы стояли у рабочего стола, я раскатывала тесто для круассанов, и она
тихо, почти в ухо, сказала:
— Его знают. Приходит регулярно, по
пятницам. С женщиной. Моложе тебя, говорит подруга. Темноволосая, хорошо
одета. Имени не знает — они на «вы» с персоналом, ведут себя тихо.
Столик в углу, всегда один и тот же.
Я продолжала раскатывать тесто. Скалка шла
ровно, руки не дрожали. Внутри — землетрясение, а руки — ровно.
Профессия научила: когда работаешь с тестом, нервничать нельзя, оно
чувствует.
— Спасибо, Насть, — сказала я.
— Марин…
— Всё нормально. Правда.
Это, конечно, была неправда. Но мне нужно было переварить. Как тесто — дать ему подойти.
Дома я смотрела на мужа и пыталась понять:
кто ты? Тот парень, который семь лет назад ждал меня после смены у
проходной с букетом ромашек — настоящих, полевых, он за город ездил?
Который плакал в роддоме, когда Варя родилась, и сказал: «Это самый
лучший день в моей жизни»? Или тот, кто сейчас сидит в углу ресторана с
темноволосой и заказывает тирамису?
Может ли человек быть и тем, и другим? Наверное, может. Но от этого не легче.
В пятницу я решилась. Отпросилась с работы
на час раньше — сказала, что у Тёмки репетиция утренника, надо забрать.
Позвонила соседке, тёте Любе, попросила встретить детей. И поехала на
Ленинградскую.
«Старый дуб» оказался уютным — деревянная
вывеска, тёплый свет в окнах, запах кофе и чего-то мясного. Я зашла,
села у барной стойки, заказала чай. Бармен посмотрел на меня — видимо,
чай у стойки тут не часто заказывают — но ничего не сказал.
Было полседьмого. Если он приходит по
пятницам, то скоро. Или не скоро. Или сегодня не придёт. Я сидела и
смотрела в чашку и думала: а что я сделаю, если увижу? Встану? Подойду?
Устрою сцену? Я не знала. Я просто хотела увидеть своими глазами. Потому
что пока это были чеки и слова Настиной подруги, а я — повар, я
привыкла работать руками, мне нужно потрогать, чтобы поверить.
Он пришёл в семь. Я сидела спиной к залу,
но зеркало за стойкой — спасибо дизайнеру — показывало вход. Лёша. В
куртке, которую я ему подарила на прошлый Новый год. Причёсанный. С
улыбкой, которую я не видела давно.
А за ним — женщина. Темноволосая, как и
говорила Настина подруга. Стройная, в сером пальто. Красивая — я это
признала сразу, без ревности, как факт. Ей было лет двадцать пять,
может, двадцать семь. Она шла рядом с моим мужем и что-то говорила ему,
наклонив голову, и он слушал. Слушал так, как когда-то слушал меня.
Они сели за столик в углу. Тот самый.
Официантка подошла, они что-то заказали, и Лёша положил свою руку на её
руку. Легко, естественно, как будто делал это тысячу раз.
У меня закружилась голова. Чай остыл.
Бармен спросил: «Вам ещё что-нибудь?» — и я сказала: «Счёт, пожалуйста».
Заплатила, встала, вышла.
На улице был мокрый февральский ветер, и я
стояла на Ленинградской, среди прохожих, и дышала. Просто дышала. Один
вдох, другой, третий. Как после ожога — когда суёшь руку под холодную
воду и ждёшь, пока перестанет пульсировать.
Я не устроила сцену. Не вошла обратно, не
перевернула стол, не влепила ему при всех. Не потому что я святая —
потому что у меня двое детей дома ждут маму. И эта мама должна вернуться
с ясной головой.
Я доехала до дома на трамвае. Забрала Варю
и Тёмку у тёти Любы. Дошила костюм медведя — криво, но Тёмка был в
восторге. Уложила детей. И только потом, в ванной, включив воду на
полную, позволила себе то, чего не делала много лет.
Когда вышла, глаза были красные, но лицо — спокойное. Я посмотрела на себя в зеркало и сказала вслух, шёпотом:
— И что ты будешь делать, Марина?
Зеркало не ответило. Но ответ уже формировался — медленно, как тесто на закваске. Ему нужно было время.
Часть 4. Мамина правда
Три дня я жила как обычно. Работа, дети,
дом. Лёша приходил, уходил, ел, спал. Мы почти не разговаривали, но это
уже давно стало нормой — он не замечал. А я наблюдала.
Зинаида Павловна не появлялась. После
нашего телефонного разговора она затаилась — но я знала, что это тишина
перед ударом. Она не из тех, кто отступает. Она из тех, кто
перегруппировывается.
И я оказалась права.
Во вторник Лёша пришёл рано — в шесть, что само по себе было странно. Сел на кухне и сказал:
— Марин, сядь. Разговор есть.
Я села. Он не смотрел мне в глаза — смотрел на свои руки, которые лежали на столе.
— Мать говорит, ты стала неуправляемая. Орёшь на неё, бросаешь телефоны, детей настраиваешь...
— Лёша, я ни разу не повысила голос на
твою мать. Я попросила её не допрашивать Варю по телефону. Это
нормальная просьба нормальной матери.
— Она бабушка, она беспокоится!
— Она звонила девятилетнему ребёнку и спрашивала, плачет ли мама. Это не беспокойство, Лёша. Это…
Я замолчала. Потому что дальше были слова,
которые нельзя было взять обратно, а я ещё не была готова к войне. Не
пока у меня нет плана.
— Это что? — спросил он.
— Это нездорово. Для Вари в первую очередь.
Он откинулся на спинке стула и сказал фразу, которую я запомню, наверное, навсегда:
— Мать сказала, может, тебе к психологу сходить. Она волнуется, что у тебя... ну... нервный срыв.
Я смотрела на него, и мне хотелось
смеяться — горько, отчаянно. Его мать, которая семь лет методично
объясняла мне, что я недостаточно хороша, теперь говорит, что я
сумасшедшая. Классика.
— Хорошо, — сказала я. — Я схожу к психологу. Но и ты сходишь. Вместе. На семейную терапию.
Он даже не задумался:
— Мне это не нужно. У меня с головой всё в порядке.
— У меня тоже, Лёша. У нас — с семьёй — не в порядке. Ты приходишь за полночь, врёшь мне про планёрки…
— Я не вру!
— «Старый дуб». Пятница. Каждую пятницу. Не с Димкой — я проверила.
Он замолчал. И в этой тишине я услышала,
как в комнате заплакал Тёмка — что-то приснилось. Я встала, пошла к
нему, взяла на руки, покачала, уложила. Когда вернулась на кухню, Лёша
всё ещё сидел за столом. Но теперь он смотрел на меня.
— Ты следила за мной?
— Нет. Я нашла чек. Позвонила Димке. Он сказал, что вы не виделись. Дальше — математика.
— И что ты хочешь?
— Правду.
Пауза. Длинная. Я стояла в дверном проёме и ждала. Он молчал. А потом сказал:
— Это не то, что ты думаешь.
— Тогда объясни.
— Она… коллега. Мы работаем над проектом. Иногда обсуждаем за ужином. Ничего больше.
— Ювелирный магазин. Двадцать восьмое января.
Он побледнел. Реально побледнел — я видела, как кровь отхлынула от лица.
— Это… подарок маме. На юбилей. Он в марте, я заранее купил.
— Цветочный. Двенадцатое января.
— Маме же.
— Всё — маме?
— Марина, хватит!
Он ударил ладонью по столу. Не сильно — но
звук разнёсся по квартире, и я вздрогнула. Не от страха. От того, что
впервые за семь лет он повысил на меня голос по-настоящему. Раньше —
раздражение, холод, молчание. А теперь — злость. И злость — значит, я
попала в точку.
Он встал и ушёл в комнату. Через минуту — звук закрывшейся двери. Спальня.
Я села за стол. Руки не дрожали — я
проверила, посмотрела на них. Ровные. Сильные. Руки, которые каждый день
месят тесто, лепят, формуют, украшают. Руки, которые держат детей.
Которые теперь будут держать и мою собственную жизнь.
На следующий день я сделала то, чего не делала никогда: пошла к юристу.
Не к дорогому, не в стеклянный офис в
центре — к обычному, в консультации на Московском шоссе, где принимали
по записи и стоило это семьсот рублей за полчаса. Женщина лет
пятидесяти, в очках, с усталыми добрыми глазами, выслушала меня и
сказала:
— Марина, вы пока ничего не подавайте.
Соберите факты. Выписки — сохраните. Если есть свидетели — запишите
контакты. Но главное сейчас — дети. Если дойдёт до суда, вам нужно
показать, что вы — стабильный, ответственный родитель. Работа, жильё,
доход, окружение.
— Жильё — его квартира. То есть свекрови. Она нам подарила на свадьбу.
Юрист сняла очки и посмотрела на меня.
— Подарила? Официально? Дарственная, переоформление?
— Я… не знаю. Лёша сказал — подарила.
— Проверьте. Это важно.
Я вышла из консультации и стояла на
остановке, ждала трамвай. Мимо ехали машины, пахло бензином и мокрым
асфальтом, и я думала: как так вышло? Как я — взрослая женщина, мать
двоих детей — не знаю, в чьей квартире живу? Как я допустила, что все
бумаги, все решения, все ключи — у него? У них?
Трамвай пришёл, я села у окна. И тут зазвонил телефон. Зинаида Павловна.
Я ответила.
— Марина. — Голос спокойный, деловой. — Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Без Алексея. Можешь завтра, в два?
Каждый инстинкт кричал: «Не ходи!» Но я сказала:
— Приду.
Потому что мне нужно было знать. Квартира — чья? Что она знает? И самое главное — что она задумала?
Зинаида Павловна назначила встречу в своей
квартире, в панельной пятиэтажке на Безымянке. Я знала этот дом —
бывала сто раз, на обедах, на праздниках, в этой кухне с клеёнкой в
цветочек и фотографией покойного свёкра на стене. Место, где Лёша вырос.
Место, где мне всегда было неуютно, хотя я никогда себе в этом не
признавалась.
Завтра в два. Между сменой и детским садом. Час — на правду.
Часть 5. Безымянка
Я стояла перед дверью Зинаиды Павловны и
не могла позвонить в звонок. Рука висела в воздухе. За дверью пахло
варёной капустой и слышалось бормотание телевизора. Обычный подъезд,
обычная дверь. А за ней — минное поле.
Позвонила. Она открыла сразу — ждала.
— Проходи. Чай будешь?
— Буду.
Мы сели на кухне. Она налила чай —
крепкий, в гранёных стаканах с подстаканниками. У неё была эта причуда —
подстаканники, как в поезде. Сахарница, сухари. Всё как всегда.
Зинаида Павловна села напротив, сложила
руки. Она была в домашнем халате, без причёски, и выглядела старше, чем
обычно. Я вдруг подумала: ей шестьдесят три. Муж умер восемь лет назад.
Сын — единственный. Я попыталась почувствовать сострадание и — к своему
удивлению — почувствовала. Немного. Как слабый привкус.
— Марина, я буду прямо, — сказала она. — Я знаю про Алексея.
Я поставила стакан.
— Знаете — что?
— Что у него женщина. Знаю давно. С осени.
Она сказала это ровно, без надрыва, как
будто говорила о протечке в ванной. Но я видела, как побелели её
костяшки на сцепленных руках.
— С осени, — повторила я. — И вы молчали.
— А что я должна была делать? Прибежать к тебе — «невестушка, твой муж гуляет»? Ты бы мне поверила?
Я хотела сказать «да», но — нет. Не
поверила бы. Решила бы, что она специально, чтобы рассорить. Потому что
такими были наши отношения — я всегда ждала от неё подвоха.
— Я думала, пройдёт, — продолжала Зинаида
Павловна. — У мужиков бывает, перебесится, вернётся. Отец его тоже… —
она осеклась, посмотрела на фотографию на стене. — Неважно. Я думала,
справлюсь. Поговорю с ним. Поговорила. Он сказал — мама, не лезь.
— Он и мне так говорит.
— Я знаю.
Мы замолчали. Чай остывал. Телевизор в
комнате бормотал что-то про погоду — циклон, минус восемь, порывистый
ветер. Я смотрела на свекровь и впервые видела её не как врага, а как
женщину, которая тоже теряет. Которая боится. У которой свой страх —
потерять сына, потерять внуков, остаться одной в этой кухне с капустой и
подстаканниками.
— Зинаида Павловна, — сказала я, — зачем вы меня позвали?
Она встала, открыла ящик буфета, достала бумагу. Положила передо мной.
Это была выписка из Росреестра. Квартира, в
которой мы жили, — на Стара-Загоре, трёхкомнатная, девятый этаж, — была
оформлена на Зинаиду Павловну. Никакой дарственной. Никакого
переоформления. Мы жили в её квартире.
— Я не дарила, — сказала она. — Я дала
пожить. Лёша знал. Я попросила его оформить дарственную после свадьбы,
на вас двоих, — он сказал «потом». И «потом» так и не наступило.
Я смотрела на бумагу и чувствовала, как
пол уходит из-под ног. Не фигурально — реально, физически, как в лифте,
который дёрнулся вниз.
— Он мне говорил — подарили, — сказала я глухо.
— Я знаю. Я не стала спорить тогда. Мой ребёнок — я ему верила. А сейчас…
— Что — сейчас?
— Сейчас я боюсь, что он приведёт туда эту. А тебя с детьми — на улицу.
— Он не может, если квартира ваша.
— Может, если я умру.
Я подняла глаза. Она смотрела на меня спокойно, но за этим спокойствием была бездна.
— Я болею, Марина. Диабет, давление,
почки. Мне врач сказал — следить надо, а я не слежу. Если со мной что-то
случится, квартира перейдёт к Лёше. По наследству. Единственный сын.
— И он сможет…
— Всё сможет. Продать, разменять, привести кого хочет.
Тишина. Длинная, густая, как февральский сумрак за окном.
— Я хочу переписать квартиру, — сказала
Зинаида Павловна. — На внуков. На Варю и Артёма. С обременением — ты
живёшь там до их совершеннолетия. Лёша не сможет ни продать, ни
разменять.
Я не верила своим ушам. Это говорила
женщина, которая семь лет доказывала мне, что я недостаточно хороша для
её сына. Которая приходила с пельменями и переваренным супом, чтобы
показать — без неё не справитесь. И вот она сидит и предлагает мне…
защиту?
— Зачем? — спросила я. — Зачем вы это делаете?
Она помолчала. Отпила чай. И сказала:
— Потому что внуки — мои. И потому что я
была плохой свекровью, Марина. Я знаю. Я лезла, давила, командовала. Я
думала, так правильно — я же мать, я лучше знаю. А оказалось — мой сын
врёт жене, врёт мне и водит чужую женщину в ресторан на деньги, которые
должны идти семье.
У неё задрожал голос — впервые. Она сжала губы, взяла себя в руки.
— Я воспитала его одна. После Виктора. И, видимо, где-то ошиблась. Не хочу, чтобы за мою ошибку платили дети.
Я молчала. Потому что слова — любые слова —
были бы сейчас не те. Я протянула руку через стол и положила на её
руку. Она вздрогнула. Мы никогда так не делали — за семь лет ни разу.
— Спасибо, — сказала я.
— Не благодари. Мне нужна твоя подпись и паспорта детей. Я уже была у нотариуса, узнавала. Можем оформить на следующей неделе.
Я кивнула. И вдруг поняла, что мне нужно задать ещё один вопрос. Тот, который жёг изнутри.
— Зинаида Павловна… Вы знаете, кто она? Та женщина?
Она опустила глаза.
— Знаю. Она работает с ним. В его конторе.
Зовут Кира. Мне Лёшин коллега проговорился — они вместе на корпоративе
были, в декабре. В открытую.
В открытую. На корпоративе. Значит, все знают. Его друзья, коллеги — все. Кроме меня.
Я встала. Надела куртку. Зинаида Павловна проводила до двери и вдруг сказала, тихо:
— Марина. Пельмени… прости меня за пельмени. За все пельмени.
Я посмотрела на неё. Маленькая, в
стоптанных тапочках, с отёкшими ногами. Шестьдесят три года страха и
контроля. И вот — два слова: «Прости меня».
— Прощаю, — сказала я.
И вышла в подъезд. За дверью снова
забормотал телевизор. А я стояла на лестничной площадке и думала: самое
страшное — не измена. Самое страшное — это когда твой враг оказывается
единственным союзником.
Часть 6. Корпоратив
Квартиру мы переоформили в четверг.
Нотариальная контора на Молодогвардейской, тёплый кабинет, запах кофе из
автомата. Зинаида Павловна пришла в костюме — строгом, тёмно-синем, я
его раньше не видела. Волосы уложила. Выглядела как директор школы, а не
как бабушка в тапочках. Подписала бумаги твёрдой рукой.
Нотариус, пожилой мужчина с бородкой, посмотрел на нас поверх очков:
— Сын ваш в курсе?
— Будет, — ответила Зинаида Павловна. — Когда время придёт.
Мы вышли вместе. Стояли у подъезда, и она
вдруг взяла меня под руку — просто так, по-женски. Мы прошли полквартала
молча, и это было самое мирное молчание между нами за все семь лет.
— Тебе надо решить, что делать с Лёшей, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Я в это лезть не буду. Это — ваше. Но детей я в обиду не дам.
— Я тоже.
Она кивнула и пошла к остановке. А я
поехала на работу — опаздывала на полтора часа, наш шеф-пекарь Геннадий
Иванович уже звонил дважды.
На работе кипело: заказ на свадебный торт —
пять ярусов, доставка в субботу. Я включилась мгновенно, как будто вся
эта история осталась за порогом цеха. Руки помнили — бисквит, крем,
мастика. Настя перехватила мой взгляд и шёпотом спросила: «Ну как?» Я
кивнула: «Потом».
«Потом» наступило в перерыве. Мы сидели на ящиках у чёрного входа, Настя курила, я грела руки о кружку.
— Её зовут Кира, — сказала я. — Работает с ним. Все знают.
— Вот тварь, — сказала Настя. — Извини.
— Да ладно.
— И что ты будешь делать?
Я молчала. Потому что вариантов было три, и ни один мне не нравился.
Первый — скандал. Выложить всё,
потребовать объяснений, слёзы, крики, битая посуда. Результат: он или
уйдёт к ней (и я останусь с детьми, но хотя бы с квартирой), или начнёт
каяться (и я не буду знать — искренне или от страха).
Второй — молчать и терпеть. Как терпела
раньше. Как терпела свекровь, как терпят миллионы. Результат: медленное
гниение. Дети вырастут в доме, где родители — чужие люди. Как я выросла.
Третий — уйти. Тихо, достойно, с документами и планом. Забрать детей, снять жильё, развестись. Начать сначала в тридцать лет.
Ни один вариант не был хорошим. Но третий был честным.
— Я разведусь, — сказала я Насте. И сама удивилась, как спокойно это прозвучало.
Но до развода случилось то, чего я не планировала.
В субботу утром позвонила Варина
учительница — Елена Сергеевна, математичка, строгая, но справедливая.
Попросила зайти в понедельник.
— Что-то с оценками? — спросила я.
— Нет, Марина Андреевна. С Варей. Она… нарисовала кое-что на уроке. Мне бы хотелось обсудить.
Я пришла в понедельник. Елена Сергеевна
показала рисунок. На листке в клетку — обычном, из школьной тетрадки —
Варя нарисовала семью. Домик, солнце, дерево — всё как у всех. Но в доме
было две двери. У одной стояла женщина с девочкой и мальчиком. У другой
— мужчина. Один. И между дверями — стена. Жирная, чёрная, проведённая
несколько раз, так что бумага порвалась.
— Она это на изо нарисовала, тема была «Мой дом», — сказала Елена Сергеевна. — Я не психолог, но...
— Я понимаю, — сказала я.
Забрала рисунок. Шла по школьному коридору
— мимо стенгазет, мимо расписания, мимо столовой, из которой пахло
компотом, — и держала этот листок, и бумага с дыркой посередине была
тяжелее, чем любой документ в моей жизни.
Вечером я сидела с Варей. Тёмка уже спал. Варя читала книжку — «Маленький принц», третий раз перечитывала, она его любила.
— Варюш, — сказала я. — Можно спрошу?
— Угу.
— Ты рисовала на уроке домик. С двумя дверями. Расскажешь?
Она отложила книжку. Посмотрела на меня серьёзно — по-взрослому, не по-детски.
— Мам, вы с папой разводитесь?
— С чего ты взяла?
— Вы не разговариваете. Папа поздно
приходит. Ты ночью плачешь, я слышу. Бабушка странная. И ещё... Катя
Филимонова сказала, что её папа тоже так делал, а потом они развелись.
Девять лет. Ей девять. А она уже делает выводы и сравнивает с опытом одноклассницы.
— Варюш, — сказала я, — я не знаю, что
будет. Но я знаю точно: что бы ни случилось, я — с тобой. И с Тёмкой.
Всегда. Это не изменится никогда.
Она кивнула. И вдруг прижалась ко мне, крепко, как маленькая — как давно уже не прижималась.
— Мам, — прошептала она, — а можно мы поедем к морю? Летом?
— Можно, — сказала я. — Обязательно.
Я не знала, откуда возьму деньги на море. Но это было обещание, которое я собиралась сдержать. Любой ценой.
В тот же вечер, когда Варя уснула, я
достала телефон. Открыла контакты. Долго смотрела на один номер — «Лёша
работа». Его рабочий, корпоративный. Я знала, что в компании есть
внутренний каталог — Лёша как-то показывал. Кира. Мне нужно было узнать
фамилию.
Я не горжусь тем, что сделала дальше.
Зашла на страницу Лёшиной компании, нашла раздел «Команда». Фотографии
сотрудников. Листала, пока не нашла.
Кира Дмитриевна Волкова. Менеджер по
развитию. Фотография — та самая, темноволосая, в сером блейзере.
Улыбается профессионально, уверенно.
Я смотрела на её лицо и пыталась ненавидеть. Но ненависть не шла. Шла — усталость. Глубокая, на дне, как осадок.
А потом я пролистнула её страницу и
увидела деталь, от которой у меня сбилось дыхание. В разделе
«Образование» — кондитерный колледж. Тот же, что у меня. Только на три
года позже.
Совпадение? Конечно. Самара — не деревня,
но и не Москва. Колледж один. Но от этого совпадения стало жутко. Как
будто он нашёл мою версию — моложе, без детей, без усталости. Копию, у
которой ещё не стёрся рисунок.
Я закрыла телефон. Легла. И впервые
подумала: а может, дело не в ней. И не в нём. Может, дело во мне? В том,
что я так долго была удобной, что стала невидимой?
Нет. Я тряхнула головой — прямо на
подушке, в темноте. Нет. Это не мой сбой. Это — его выбор. И мой выбор
теперь — не быть частью этой лжи.
Часть 7. Разлом
Я подала на развод во вторник. Тихо, без
предупреждения. Юрист с Московского шоссе помогла составить заявление, и
я отнесла его в суд с чувством человека, который наконец вскрывает
нарыв. Больно — но дышать легче.
Лёша узнал в среду. Ему пришла повестка. Он позвонил мне на работу — я стояла у печи, проверяла меренгу.
— Марина, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Мы даже не поговорили!
— Мы говорили, Лёша. Ты сказал — с Димкой. Потом — маме подарок. Потом — хватит. Это были все твои слова.
Пауза. Тяжёлое дыхание в трубке.
— Я приеду.
— Приезжай. Дети ложатся в девять. После девяти — пожалуйста.
Он приехал в десять. Я сидела на кухне,
руки чистые, фартук снят — я специально переоделась, причесалась, потому
что это был не скандал, а переговоры. И к переговорам нужно быть
готовой.
Он вошёл. Сел. Между нами был стол — тот
самый, за которым мы ели, ссорились, молчали, за которым Тёмка разлил
свой первый борщ и заплакал, а мы смеялись.
— Марин, — начал он, — я понимаю, ты злишься. Но развод — это крайность. Подумай о детях.
— Я только о них и думаю. Уже давно.
— Я готов… я могу измениться. Давай попробуем.
— Кира Волкова.
Он замер.
— Я знаю её имя, Лёша. Знаю, где она
работает. Знаю, что вы ходили на корпоратив вместе. Знаю, что это длится
с осени. Знаю, что все знают. Кроме меня — знали все.
Он молчал. Долго. Потом сказал, и голос у него был чужой — глухой, низкий:
— Кто тебе рассказал?
— Неважно. Важно — что это правда?
— Марин…
— Правда или нет?
— Да.
Одно слово. И стена, которую я выстроила
за эти недели — из фактов, из спокойствия, из решимости, — покачнулась.
Потому что одно дело знать, а другое — услышать. Это как разница между
рецептом и вкусом. Рецепт — на бумаге. А вкус — на языке, горький,
живой.
Я закрыла глаза на секунду. Одну секунду — и открыла. Всё. Пережила.
— Давно? — спросила я.
— С октября.
С октября. Мой день рождения — в октябре.
Он подарил мне тогда набор кондитерских лопаток и сказал: «Прости, не
успел ничего придумать». А через неделю, видимо, придумал — для другой.
— Ты её любишь?
Он не ответил. И этот неответ был ответом.
— Хорошо, — сказала я. — Тогда вот что
будет. Квартира оформлена на детей. Я остаюсь с ними. Ты можешь видеть
их по выходным — мы договоримся через суд или мирно, как хочешь.
Алименты — по закону.
Он поднял голову.
— Как — на детей? Квартира маминая.
— Была. Зинаида Павловна переоформила на Варю и Артёма. Неделю назад.
Я видела, как он это переваривал. Как лицо
менялось — от недоумения к пониманию, от понимания — к злости, от
злости — к чему-то, похожему на отчаяние.
— Мать знает? Про Киру?
— Знает. С осени знает.
Он откинулся на стуле и засмеялся. Тихо, сухо, без радости — как человек, который проиграл и наконец это понял.
— Вы с ней заодно. С матерью. Два фронта.
— Нет, Лёша. Мы не заодно. Мы просто обе тебя любили. Каждая по-своему. И обе — проиграли.
Он встал. Постоял у окна. Потом повернулся:
— Я не подпишу. Буду оспаривать дарственную. Мать болеет — скажу, что была не в себе.
Вот тут мне стало страшно. По-настоящему.
Не за себя — за Зинаиду Павловну. За то, что он вот так, легко, готов
объявить собственную мать недееспособной. За то, что человек, которого я
любила, оказался способен на это.
— Лёша, — сказала я, — подумай, что ты говоришь. Это твоя мать. Она всё для тебя делала — всю жизнь.
— А она подумала, когда квартиру перекидывала?
— Она подумала о внуках.
— Она подумала о тебе! Чтобы ты меня из семьи выкинула!
— Ты сам себя выкинул, Лёша! В октябре! Когда решил, что можно жить на два дома!
Мы стояли друг напротив друга. Между нами —
кухня, стол, вся наша жизнь. И я видела в его глазах не мужа, не отца
Вари и Тёмки, а чужого, загнанного человека, который не знает, как из
этого выбраться, и поэтому атакует.
— Я уйду, — сказал он. — Но это не конец.
— Я знаю, — ответила я.
Он ушёл. Хлопнул дверью — так, что соседский кот мяукнул за стеной. Я подошла к двери и повернула замок. Щелчок.
И только потом заметила Варю. Она стояла в коридоре, в пижаме с медведями, босая, и смотрела на меня.
— Ты всё слышала? — спросила я.
Она кивнула.
Я села на пол прямо в коридоре, и она села
рядом. Мы сидели на холодном линолеуме, прислонившись к стене, и
молчали. Потом она сказала:
— Мам, ты всё правильно делаешь.
Ей девять лет. Девять. И она говорит мне
это — тихо, уверенно, как взрослая. И я подумала: может, я и проиграла
как жена. Но как мать — кажется, что-то сделала правильно.
Часть 8. Закваска
Развод занял четыре месяца. Не буду врать — лёгкими они не были.
Лёша попытался оспорить дарственную. Юрист
сказала — не пройдёт: Зинаида Павловна оформляла с полным пакетом, в
здравом уме и при свидетелях, нотариус подтвердил. Суд отклонил его
ходатайство в марте. Лёша злился, не разговаривал с матерью две недели,
потом позвонил — коротко, сухо. Она сказала мне: «Позвонил. Уже хорошо».
С Кирой он продержался до апреля. Потом —
не знаю деталей, не хочу знать — что-то разладилось. Настя сказала, что
Настина подруга из «Старого дуба» больше их не видела. Может, рутина
настигла. Может, Кира поняла, что мужчина, который предаёт семью, может
предать и её. Не моё дело.
Алименты назначили по закону. Лёша платил.
Без задержек, без скандалов. Мы общались через сообщения — коротко, по
существу: «Заберу Варю в субботу в 11», «Тёме нужны кроссовки 30
размер», «Утренник в среду в 17:00». Сухо. Но — цивилизованно. И для
детей это было главное.
Варя поначалу замкнулась. Перестала
рисовать домики на уроках, но перестала и улыбаться. Я записала её к
детскому психологу — хорошему, по рекомендации Елены Сергеевны. Ходили
раз в неделю. Через два месяца Варя снова начала смеяться. Рисовала
теперь другое — деревья, кошек, море. Много моря.
Тёмка — маленький, ему было проще. Он
скучал по папе, спрашивал, когда папа придёт, и я говорила: «В субботу».
И в субботу Лёша приходил, и они шли в парк, и Тёмка возвращался с
мороженым на куртке и горящими глазами. Я улыбалась и стирала куртку.
Это было — нормально. Новая нормальность.
Зинаида Павловна стала приходить по
средам. Без предупреждения, но — ровно в среду, в пять. Не с пельменями.
Она приходила и садилась с Тёмкой за пазлы, а с Варей разговаривала — о
школе, о книжках, о «Маленьком принце». Однажды я застала их на кухне:
Варя учила бабушку делать безе. Моим венчиком, в моей миске. Зинаида
Павловна стояла и слушала девятилетнюю внучку, как студентка, и ни разу
не сказала «я лучше знаю». Я смотрела на это из коридора и думала:
чудеса бывают.
Со мной мы научились разговаривать. Не
сразу — по слову, по фразе, как учатся ходить заново после перелома. Она
больше не критиковала мою еду. Я больше не ждала подвоха. Мы нашли
общий язык — язык внуков. И на этом языке мы, оказывается, говорили
одинаково.
Однажды, в мае, она пришла и принесла
пирог. Рыбный, с рисом и яйцом — по рецепту свёкра, как она сказала.
Поставила на стол и вдруг смутилась:
— Может, не надо было? Ты же — сама готовишь…
Я посмотрела на неё. И впервые засмеялась — легко, от души.
— Зинаида Павловна. Это — пирог. Не битва за территорию. Давайте чай поставим.
Она улыбнулась. Я налила чай. Мы сидели на
кухне — на той самой кухне, где полгода назад я выбросила пельмени, — и
ели пирог, и разговаривали о Тёмкином детском саде, о Вариных оценках, о
том, что летом хорошо бы на море.
— Я могу помочь с морем, — сказала Зинаида Павловна. — У меня отложено.
— Не надо. Я справлюсь.
— Марина. Я не лезу. Я — предлагаю. Это разные вещи.
Я чуть не поперхнулась чаем. Потому что
это были мои слова — те самые, которые я сказала ей тогда, в кухонной
ссоре. «Помогать и контролировать — разные вещи». Она запомнила. И
вернула мне — как мост.
Я кивнула.
— Хорошо. Спасибо. Поедем вместе.
В июне на работе случилось то, чего я не
ждала. Наша пекарня выиграла городской конкурс — «Лучшая кондитерская
Самары». Геннадий Иванович выставил мой торт — трёхъярусный, с муссом из
облепихи и белым шоколадом, я его придумала сама, в три часа ночи,
когда не могла уснуть. Мы заняли первое место. Фотография в местной
газете — я в фартуке, с тортом, красная от смущения. Варя вырезала
заметку и повесила на холодильник. Тёмка сказал: «Мама — главная
повариха города!» И я смеялась и плакала одновременно.
Геннадий Иванович предложил мне должность старшего кондитера. Зарплата — больше. Ответственность — больше. Я согласилась.
В июле мы поехали на море. Анапа — не
Мальдивы, но для нас это было всё. Зинаида Павловна поехала с нами.
Ходила по пляжу в панаме, мазала Тёмку кремом от солнца, ворчала на
медуз. Варя плавала и ныряла, и каждый вечер мы сидели на балконе и ели
арбуз, и Зинаида Павловна рассказывала истории про Лёшино детство —
смешные, добрые, и я слушала и не чувствовала боли. Только — тепло.
Странное, новое тепло.
Однажды вечером, когда дети уснули, мы сидели на балконе, и Зинаида Павловна сказала:
— Марина, ты знаешь, за что я тебя не любила?
— За что?
— За то, что ты — сильнее меня. Я это сразу поняла, когда Лёша тебя привёл. И испугалась. Глупо, да?
— Не глупо, — сказала я. — Понятно.
— Мне казалось, если ты сильная — значит,
ты его у меня заберёшь. А оказалось — ты единственная, кто его удержать
пытался. А он сам ушёл.
Мы молчали. Внизу шуршало море, и пахло
солью, и где-то смеялись люди, и это был обычный южный вечер — из тех,
что потом вспоминаешь всю жизнь.
Лёша звонил детям каждый день. Тёмка
рассказывал ему про медуз, Варя — про книжку, которую читала. Я не
забирала телефон, не подслушивала, не комментировала. Он — их отец. Это
не изменится.
Мы вернулись в Самару в августе.
Загорелые, отдохнувшие. Я открыла дверь квартиры — нашей квартиры,
детской квартиры — и увидела на кухонном столе цветы. Ромашки. Полевые. И
записку: «Простите меня. Лёша».
Варя посмотрела на меня.
— Мам, что будешь делать?
Я взяла ромашки, поставила в вазу, налила воды. Записку положила в ящик.
— Ничего, — сказала я. — Цветы красивые. Пусть стоят.
Это не было прощение. И не было месть. Это
было — принятие. Того, что жизнь — не торт по рецепту. Что иногда тесто
не поднимается, и приходится замешивать заново. Что люди ошибаются —
все, включая меня. И что самое важное — не в том, чтобы никогда не
упасть, а в том, чтобы, когда падаешь, рядом были те, кто подаст руку.
Сентябрь. Варя пошла в четвёртый класс.
Тёмка — в старшую группу садика. Я — на работу, в шесть утра, как
обычно. Замешиваю тесто, ставлю опару, проверяю закваску. Закваска —
живая, ей нужно время, тепло и терпение. Как всему живому.
Знаете, что я поняла за эти месяцы? Что
«готовить я буду сама» — это не про пельмени. Это про жизнь. Свою жизнь.
Которую никто за тебя не приготовит — ни муж, ни свекровь, ни судьба.
Только ты. Своими руками, своей головой, своим сердцем.
И если тесто порвалось — замесишь новое. Мука есть. Руки помнят. И печь — горячая.
Я иду домой по Стара-Загоре. Фонари горят. В окнах нашей квартиры — свет: Зинаида Павловна пришла пораньше, сидит с детьми. Тёмка, наверное, опять собирает пазл. Варя, наверное, читает ей вслух. А может — учит делать безе.
Я поднимаюсь по лестнице, открываю дверь своим ключом. И пахнет — ванилью. Домом. Жизнью, которую я выбрала сама.
Это не счастливый конец. Это — начало.