Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и смотрела на погасший экран, будто он мог что-то объяснить. Короткие гудки. Отец повесил трубку — просто взял и оборвал разговор, как обрывают нитку, когда шьёшь и она запуталась так, что распутывать уже бесполезно.
«Живите как хотите, но без моих денег».
Шесть слов. Холодных, отточенных, произнесённых тем голосом, которым он когда-то подписывал контракты и увольнял нерадивых сотрудников. Голосом человека, привыкшего ставить точки.
За спиной что-то шипело — я забыла выключить конфорку, вода из кастрюли выкипала на плиту. Лиза сидела за столом, уткнувшись в телефон, делая вид, что не слышала моего разговора. Но я видела, как побледнели её костяшки пальцев, сжимающих чехол. Ей шестнадцать, она понимает куда больше, чем хочет показать.
— Мам, это серьёзно? — тихо спросила она, не поднимая глаз.
Я не ответила. Потому что не знала, что сказать. Серьёзно ли, что мой собственный отец, человек, который двадцать лет помогал нам после развода, который оплачивал Лизины танцы и Серёжины хоккейные сборы, вдруг решил вычеркнуть нас из своей жизни?
Серьёзно ли, что всё это случилось из-за одной-единственной фразы, которую я бросила ему три дня назад в сердцах?
Я провела ладонью по лицу. Завтра понедельник, мне на работу к восьми, Серёже сдавать проект по физике, Лизе на пересдачу по алгебре. Холодильник почти пустой, аванс через неделю, а на карте меньше трёх тысяч.
И я впервые за много лет поняла, как же сильно мы зависели от этих денег.
ЧАСТЬ 1
Всё началось не с одного телефонного звонка, а накапливалось месяцами, как вода в треснувшей трубе. Сначала по капле, потом струйкой, а потом — прорыв.
Отец всегда был опорой. После того как Андрей ушёл к другой женщине и оставил меня с двумя детьми и ипотекой, именно папа не дал нам утонуть. Он никогда не говорил об этом громко, не попрекал, просто каждое первое число на карту приходили тридцать тысяч. Этого хватало на секции, репетиторов, одежду — на всё, что моя зарплата бухгалтера в городском Дворце культуры покрыть не могла.
Я привыкла. Мы все привыкли. Лиза занималась бальными танцами в дорогой студии, Серёжа играл за хоккейную команду — экипировка, выезды, сборы. Я думала, что это нормально. Что дедушка помогает внукам — разве не так делают все любящие родители?
Но три недели назад случился тот разговор.
Я пришла к отцу обсудить Серёжин лагерь. Хоккейный сбор в Сочи, двадцать пять тысяч за две недели. Я принесла распечатку, показала программу, объяснила, как это важно для мальчика.
Отец листал бумаги молча, потом отложил их на стол.
— Оля, а сам Серёжа хочет ехать?
— Конечно хочет! Все ребята из команды едут.
— Я спрашиваю по-другому: он сам подошёл к тебе и попросил? Или ты решила за него?
Я растерялась.
— Пап, ему пятнадцать. Он не всегда понимает, что для него лучше.
Отец снял очки, протёр стёкла — этот жест я знала с детства. Он делал так, когда готовился сказать что-то неприятное.
— Ты знаешь, сколько денег я вложил в ваше благополучие за эти годы?
Меня обдало холодом.
— Пап…
— Восемьсот семьдесят тысяч. Я вёл табличку. Не для того, чтобы попрекать, а чтобы понимать, сколько стоит поддерживать вашу жизнь.
Я почувствовала, как краснеют щёки.
— Ты никогда не говорил…
— Потому что не хотел ставить тебя в неловкое положение. Но, Оля, мне кажется, ты разучилась отличать необходимость от прихоти. Хоккей в Сочи — это прихоть. Можно тренироваться и здесь.
— Но все ребята…
— Плевать на всех ребят! — Он повысил голос, и я вздрогнула. Отец никогда не кричал. — Ты воспитываешь детей, которые считают, что им всё должно доставаться просто так. Лиза позавчера выложила в соцсети фотографию с новым телефоном за шестьдесят тысяч. Шестьдесят, Ольга! Я таких денег в её годы за полгода не зарабатывал.
— Это был подарок на день рождения…
— От меня! И ты даже не спросила, не слишком ли это дорого. Ты просто прислала мне ссылку на магазин, и я купил. Потому что привык. Потому что боялся, что иначе ты обидишься.
Я молчала. В горле стоял ком.
— Мне скоро семьдесят, Оль. Я не вечный. И мне страшно оставлять вас такими… беспомощными. Зависимыми.
— Мы не беспомощные, — прошептала я.
— Нет? Тогда проживите месяц без моей помощи. Просто попробуйте.
— Пап, это нечестно!
— Почему нечестно? — Он посмотрел мне в глаза, и во взгляде была печаль, от которой сжалось сердце. — Я даю вам шанс доказать, что вы справитесь. Или признать, что вам действительно нужна помощь. Но тогда давай договоримся по-взрослому: я помогаю, но вы начинаете жить по средствам.
Я встала, схватила сумку.
— Знаешь что, пап? Мне не нужны твои нотации. Я взрослый человек, я сама воспитываю двоих детей. Если ты считаешь нас иждивенцами — можешь оставить свои деньги себе!
Я хлопнула дверью. Ехала домой и плакала — от обиды, от стыда, от злости. Не позвонила ему ни в тот день, ни на следующий. Дулась, как маленькая.
А через неделю он отпраздновал семидесятилетие. Большой праздник в ресторане, куда он звал нас за месяц вперёд. И я собиралась пойти, правда собиралась, хоть и не извинилась после ссоры. Думала, что за столом всё утрясётся, обнимемся, забудем.
Но утром того дня мне позвонила завуч из Серёжиной школы.
— Ольга Михайловна, срочно приезжайте. Вашего сына поймали с запрещённым предметом.
Сердце ухнуло вниз.
— С каким предметом?
— Приезжайте, поговорим лично.
Я примчалась, не переодевшись с домашнего. Серёжа сидел в кабинете завуча с красными глазами.
— Это что? — выдохнула я.
— Мама, я…
— Ольга Михайновна, — перебила завуч, строгая женщина предпенсионного возраста в очках на цепочке. — Мы проводим серьёзную профилактическую работу. Вейпы — это первый шаг к более серьёзным вещам. Я настаиваю на постановке на внутришкольный учёт и беседе с психологом.
— Но он первый раз! — сорвалась я.
— Который мы заметили, — холодно поправила она. — В неполных семьях дети часто ищут внимания…
Дальше я слушала плохо. Все слова сливались в один гул: неблагополучие, контроль, авторитет, последствия. Серёжа рядом трясся мелкой дрожью, и я понимала, что он боится не наказания, а моего разочарования.
Мы вышли из школы в половине второго. Праздник у отца начинался в три. Я набрала его номер дрожащими пальцами.
— Пап, мы немного задержимся…
Он выслушал, голос стал ледяным.
— Ты опять выбираешь. И я устал быть запасным вариантом, Ольга.
Он повесил трубку.
Я написала извинения в мессенджер. Он прочитал, но не ответил. Лиза закатила истерику, кричала, что я испортила ей праздник. Серёжа заперся в комнате и не выходил до вечера.
Я думала, что отец остынет. Что через пару дней мы поговорим.
Но прошла неделя, другая. Он не брал трубку, не отвечал на сообщения. А первого числа на карту не пришёл перевод.
И когда я снова набрала его, собравшись с духом, он произнёс те самые слова: «Живите как хотите, но без моих денег».
Теперь я сидела за кухонным столом, пересчитывая остатки зарплаты и глядя в список расходов. Лизе через неделю платить за танцы — двенадцать тысяч за месяц. Серёже нужна новая клюшка — старая треснула. Коммунальные услуги, еда, проездные. Моей зарплаты хватало ровно на базовые вещи, всё остальное держалось на папиных деньгах.
— Мам, — Лиза стояла в дверях. — Что мы будем делать?
Я подняла голову.
— Не знаю, Лиз. Честно — не знаю.
И впервые за много лет я почувствовала себя той растерянной женщиной, которой была двадцать лет назад, когда муж хлопнул дверью и оставил меня с двумя малышами и грудой счетов.
Только теперь было страшнее. Потому что дети выросли. И их потребности тоже.
ЧАСТЬ 2
На следующее утро я проснулась с одной мыслью: нужно поговорить с отцом лично. По телефону не получится — он просто не даст мне сказать. Но если приехать, посмотреть ему в глаза, объяснить всё спокойно, без эмоций…
Я отпросилась с работы на пару часов, сославшись на врача, и поехала в его район. Отец жил в старом доме на окраине, в той самой квартире, где я выросла. После смерти мамы он не стал ничего менять, так и жил среди её вещей — книг, занавесок с вышивкой, фикуса на подоконнике, которому было лет сорок.
Я позвонила в дверь. Тишина. Позвонила ещё раз. Где-то в глубине квартиры залаяла соседская собака, но от отца ни звука.
— Пап, это я, — сказала я в домофон. — Открой, пожалуйста. Нам надо поговорить.
Ничего.
Я стояла на лестничной площадке, чувствуя, как подступают слёзы. Его машина была во дворе, значит, он дома. Просто не хочет открывать. Не хочет меня видеть.
Я достала телефон, написала: «Папа, я стою под дверью. Мне очень стыдно за всё. Давай поговорим».
Сообщение ушло, две галочки, прочитано. Но дверь так и не открылась.
Я уехала с пустыми руками и тяжёлым сердцем.
Вечером, когда я вернулась домой, Лиза сидела на кухне с заплаканным лицом.
— Что случилось?
— Тренер сказала, что если до конца недели не внесём оплату, меня отчислят из группы. Там выступление через месяц, мам! Отчётный концерт, на который уже билеты проданы! Я солистка!
Я опустилась на стул.
— Лиз, у меня сейчас нет двенадцати тысяч.
— Ну попроси в долг! У кого-нибудь!
— У кого? — Я посмотрела на неё. — У бабы Светы из соседнего подъезда, которая на пенсии? У Наташи с работы, у которой трое детей?
— Тогда поговори с дедом!
— Я пыталась. Он не хочет разговаривать.
Лиза вытерла слёзы ладонями.
— Значит, надо попросить прощения как следует. Ну что ты как маленькая? Поссорилась — извинись, что тут сложного?
Я хотела ответить, но в горле встал ком. Из уст шестнадцатилетней девочки это звучало так просто. Обидно просто.
— Не всё так однозначно, Лиз.
— Да что там неоднозначного? — Она вскочила, стукнула ладонью по столу. — Ты упёрлась, он упёрся, а страдаем мы с Серёжкой! Это справедливо?
— Лиза, не повышай голос.
— А что мне делать? Сидеть тихо и смотреть, как всё разваливается? Из-за чего вообще сыр-бор? Из-за какого-то дня рождения?
— Не из-за дня рождения, — выдохнула я. — Из-за того, что мы… что я… разучилась быть благодарной. Принимала помощь как должное.
Лиза замолчала. Потом медленно села обратно.
— Он так сказал?
Я кивнула.
— И что, он прав?
Я посмотрела на дочь — высокую, красивую девочку в брендовой толстовке, с маникюром, с тем самым телефоном за шестьдесят тысяч. Посмотрела на себя — уставшую женщину в старой кофте, которая последний раз покупала себе что-то новое год назад.
— Наверное, прав, — прошептала я.
Лиза опустила голову.
— Значит, танцы всё? — Голос дрогнул.
— Я не знаю. Дай мне подумать.
Но думать было не о чем. На карте оставалось две тысячи восемьсот до аванса, который придёт через пять дней. Из них тысяча на еду, восемьсот на проездные детям, остальное на мелочи. Взять неоткуда.
Ночью я ворочалась без сна. В голове крутились цифры, варианты, обрывки разговоров. В какой-то момент я взяла телефон и полезла в соцсети отца. Он вёл страничку редко, но всё же вёл — выкладывал фотографии шахматных турниров, цитаты из книг.
Последний пост был от недели назад: фотография с банкета. Отец в центре, вокруг него друзья, коллеги. Все улыбаются, поднимают бокалы. И рядом с ним — женщина. Лет шестидесяти пяти, аккуратная укладка, изящное платье, рука на папином плече. Подпись под фото: «Спасибо всем за тёплые поздравления! Особенно Вере за организацию праздника».
Я увеличила снимок. Вера. Значит, это она — та женщина, о которой говорила тётя Ася.
Утром я позвонила Асе.
— Слушай, ты можешь узнать побольше про эту Веру Крылову?
Ася хмыкнула.
— Могу. А тебе зачем?
— Просто хочу понять, что происходит. Отец никогда мне не рассказывал, что встречается с кем-то.
— Он вообще скрытный. Ладно, я разузнаю. Но, Оль, ты уверена, что дело в ней? Может, он просто устал тащить на себе всё?
— Может. Но хочу проверить.
Через день Ася перезвонила.
— Ну, я нашла кое-что. Вера Анатольевна Крылова, шестьдесят шесть лет, вдова. Муж умер пять лет назад, оставил квартиру и машину. Детей нет. Работала бухгалтером, сейчас на пенсии. Познакомилась с твоим отцом на курсах компьютерной грамотности полгода назад. Они… ну, похоже, близко общаются. Часто видят друг друга.
— Насколько близко?
— Я видела их в театре. Сидели вместе, держались за руки. Оль, я думаю, они встречаются. Серьёзно встречаются.
Мне стало душно.
— Почему он мне не сказал?
— Может, боялся, что ты не одобришь?
— Да почему я должна не одобрять? Мама умерла двадцать лет назад, он имеет право на личную жизнь!
— Тогда может, дело не в одобрении, — Ася помолчала. — А в том, что ты задавишь её своими проблемами. Оль, не обижайся, но ты правда часто просишь помощи. А он, может, хотел иметь в жизни пространство, где он не отец-спонсор, а просто мужчина.
Я положила трубку и закрыла лицо руками. Значит, так. У отца новая жизнь, новая женщина. И я со своими вечными просьбами, с детьми, с проблемами стала обузой.
Но почему же он не сказал? Почему просто отрезал нас, вместо того чтобы поговорить?
Вечером я приняла решение. Если он не хочет говорить со мной, поговорю с ней. С этой Верой. Ася дала мне адрес — Вера жила в соседнем микрорайоне.
Я поехала туда в субботу утром. Дом был приличный, подъезд чистый. Я поднялась на пятый этаж, нашла нужную дверь, замерла. Что я скажу? Зачем вообще пришла?
Но я уже нажала на звонок.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла та самая женщина с фотографии — ухоженная, спокойная, с внимательным взглядом.
— Да? — Она окинула меня оценивающим взглядом.
— Здравствуйте. Я Ольга. Дочь Михаила Петровича.
Выражение её лица изменилось. Удивление, потом осторожность.
— Здравствуйте. Проходите.
Я вошла. Квартира оказалась светлой, обставленной со вкусом — современная мебель, картины на стенах, запах кофе.
— Кофе? — предложила Вера.
— Нет, спасибо. Я ненадолго.
Мы сели напротив друг друга. Повисла неловкая пауза.
— Значит, вы… встречаетесь с моим отцом? — выдавила я.
Вера кивнула.
— Да. Уже полгода. Я понимаю, это для вас неожиданность.
— Почему он мне не сказал?
Она вздохнула.
— Потому что боялся. Боялся, что вы воспримете это как предательство памяти вашей матери. И боялся, что вы… воспользуетесь этим.
Я вздрогнула.
— Воспользуюсь? В каком смысле?
Вера посмотрела мне прямо в глаза.
— Михаил очень любит вас. И ваших детей. Но он устал быть только кошельком. Он хотел, чтобы вы приняли меня просто как женщину, которая ему дорога, а не как новый источник помощи.
Кровь прилила к лицу.
— Я никогда…
— Я не обвиняю вас, — мягко перебила она. — Просто говорю, что он чувствует. Михаил — мудрый и щедрый человек. Но даже у щедрости есть пределы.
Я встала.
— Значит, это вы посоветовали ему отрезать нас?
Вера покачала головой.
— Нет. Это его решение. Я лишь поддержала. Потому что вижу, как он страдает. Он разрывается между любовью к вам и пониманием, что так нельзя дальше. Вы взрослая женщина, Ольга. Ваши дети почти взрослые. Пора стоять на своих ногах.
Слёзы обожгли глаза. Я развернулась и вышла, не попрощавшись.
На улице села на лавочку и дала волю слезам. Всё рушилось. И самое страшное — я понимала, что они правы.
ЧАСТЬ 3
Следующие дни прошли как в тумане. Я ходила на работу, готовила ужины, проверяла уроки, но внутри был только один вопрос: что делать дальше?
Лиза перестала ходить на танцы — я не смогла внести оплату. Тренер сказала, что может подождать ещё неделю, но не больше. Девочка замкнулась в себе, часами сидела в комнате, и я слышала, как она плачет по ночам.
Серёжа молчал. Он будто чувствовал свою вину и старался не создавать лишних проблем. Ходил в школу, делал уроки, помогал по дому. Но взгляд у него был потухший, и это разрывало сердце.
Я пыталась найти подработку. Откликалась на объявления — удалённая бухгалтерия, ведение отчётности для малого бизнеса, всё, что могла делать по вечерам. Но везде либо требовался опыт в специфических программах, либо платили копейки.
В среду мне позвонила коллега, Наташа.
— Оль, слушай, тут такое дело. Моя золовка ищет бухгалтера на полставки. Небольшая фирма, поставки стройматериалов. Платят пятнадцать тысяч в месяц, работа по субботам, с десяти до шести. Хочешь контакт?
Пятнадцать тысяч. Это решило бы проблему с танцами и дало бы небольшую подушку.
— Хочу, — выдохнула я.
Наташа скинула номер. Я позвонила, договорилась о встрече на пятницу.
Директором оказался мужчина лет пятидесяти, грузный, с проницательным взглядом. Выслушал меня, задал пару вопросов про опыт, кивнул.
— Когда можете выйти?
— С завтрашнего дня.
— Отлично. Оформим как договор подряда, без официалки. Вас устроит?
Я поколебалась. Без официальной записи, значит, и без гарантий. Но выбора не было.
— Устроит.
Я вышла с чувством облегчения. Пусть это только полставки и не белая зарплата, но хоть что-то.
Дома я сообщила новость детям. Лиза обрадовалась — значит, танцы можно продолжить. Серёжа молча обнял меня.
— Прости, мам, — пробормотал он.
— Не за что прощать, сынок.
Но на душе всё равно было тяжело. Я работала пять дней в неделю, теперь добавлялась суббота. Когда я буду видеть детей? Когда заниматься домом?
Но что-то внутри подсказывало: это правильно. Это мой путь к независимости, которой мне так не хватало.
В первую субботу я вышла на новую работу. Офис располагался на окраине, в промзоне, здание старое, но тёплое. Директор показал мне стол, завалил папками с документами.
— Тут бардак, не скрою. Предыдущая бухгалтер ушла резко, ничего не передала. Разберётесь?
— Разберусь.
Я погрузилась в работу. Накладные, счета, акты сверки. Всё было запущено, но я привыкла к хаосу — на основной работе тоже порядка было немного.
К концу дня у меня гудела голова, но я чувствовала странное удовлетворение. Я сделала это сама. Нашла работу, вышла, справилась.
Вечером, когда я вернулась домой, Лиза встретила меня с сияющими глазами.
— Мам, тренер сказала, что даёт мне сольный номер на концерте! Главный! Понимаешь, это такая честь!
Я обняла её, и на глаза навернулись слёзы — от усталости, от облегчения, от счастья видеть дочь счастливой.
Но ночью, лёжа в кровати, я думала об отце. Он так и не выходил на связь. Я написала ему о новой работе — прочитал, но не ответил.
Значит, он ждёт чего-то большего. Не просто изменений в моей жизни, а настоящего признания. Извинений.
Я долго набирала сообщение, стирала, писала снова. В итоге отправила короткое: «Пап, прости меня. За всё. Я была неправа. Ты делал для нас так много, а я принимала это как должное. Мне стыдно. Я не прошу вернуть помощь — я просто хочу, чтобы ты простил меня. И чтобы мы снова были семьёй».
Нажала «отправить» и легла спать с тяжёлым сердцем.
Утром на сообщение пришёл ответ: «Ольга, я не сержусь на тебя. Никогда не сердился. Просто устал. Мне нужно время. Пожалуйста, дай мне его».
Я перечитала эти строки десять раз. Он не хлопнул дверью окончательно. Просто взял паузу.
Значит, есть надежда.
Я решила дать ему время. Не писать, не звонить, не приезжать. Просто жить дальше, показывать, что мы справляемся.
Прошла ещё неделя. Я работала шесть дней из семи, приходила домой вымотанная, но старалась быть рядом с детьми. Мы ужинали вместе, обсуждали их дела, смотрели фильмы по вечерам.
Серёжа снова начал улыбаться. Лиза репетировала номер и каждый день показывала мне новые элементы.
И впервые за много лет я почувствовала, что мы — настоящая семья. Не та, что держится на чужих деньгах, а та, что держится друг на друге.
Но однажды вечером, когда я мыла посуду, раздался звонок в дверь.
Я открыла — на пороге стоял отец.
Он выглядел усталым, постаревшим. Держал в руках пакет с пирожками — мама всегда пекла такие по воскресеньям, и он, видимо, купил в пекарне.
— Привет, Оль, — сказал он тихо.
Я бросилась к нему, обняла так крепко, что он охнул.
— Пап, прости, прости, прости…
Он гладил меня по голове, как в детстве.
— Всё хорошо, доченька. Всё хорошо.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, достала чашки. Отец сидел молча, разглядывая квартиру.
— Ты худая стала, — заметил он.
— Устаю. Вышла на подработку по субботам.
Он кивнул.
— Я знаю. Ася рассказала.
— Ты общаешься с Асей?
— Она позвонила. Отчитала меня. Сказала, что я старый дурак, который обижается на дочь вместо того, чтобы разговаривать с ней нормально.
Я усмехнулась сквозь слёзы.
— Похоже на Асю.
Отец потёр переносицу.
— Оль, я не хотел причинить тебе боль. Просто… я испугался. Испугался, что воспитал тебя беспомощной. Что когда меня не станет, ты не справишься.
— Пап, не говори так.
— Но это правда. Мне семьдесят. Здоровье уже не то. И я хотел знать, что ты выстоишь. Что дети не пропадут.
Я взяла его руку.
— Мы справимся. Но не потому, что ты отрезал помощь. А потому что ты научил меня справляться. Просто я забыла об этом. Привыкла опираться на тебя.
Он кивнул.
— Я рад, что ты нашла работу. Рад, что не сломалась.
— Я чуть не сломалась, — призналась я. — Но дети… они меня держали.
Отец улыбнулся.
— Они хорошие. Лиза звонила мне. Орала, что я бездушный старик. Потом плакала и просила вернуться.
У меня перехватило дыхание.
— Она звонила?
— И Серёжа писал. Сказал, что это он виноват, что всё из-за него.
Слёзы покатились по щекам.
— Они любят тебя.
— И я их люблю. И тебя, Оленька, — он сжал мою руку. — Прости меня за жестокость.
— Нет, прости меня. За то, что не ценила.
Мы сидели, держась за руки, и молчали. А потом на кухню вбежали дети.
— Дедушка! — Лиза повисла у него на шее.
Серёжа стоял в стороне, но глаза блестели.
— Деда, — выдавил он. — Прости за всё.
Отец встал, обнял внука.
— Мне тоже есть за что просить прощения, мальчик.
Мы пили чай, ели пирожки, и впервые за долгое время атмосфера была по-настоящему тёплой. Не натянутой, не вежливой — а живой, настоящей.
Перед уходом отец задержался в коридоре.
— Оль, я не вернусь к прежней схеме. Не буду переводить деньги каждый месяц.
Я кивнула.
— Я понимаю.
— Но если будет действительно трудно — скажи. Я помогу. Просто… попроси. Не требуй, а попроси.
— Хорошо, пап.
Он ушёл, и я закрыла за ним дверь, чувствуя, что что-то внутри изменилось. Мы прошли через кризис. И стали крепче.
Но я ещё не знала, что самое трудное впереди.
ЧАСТЬ 4
Следующие недели принесли странное спокойствие. Я работала на двух работах, дети ходили в школу, на секции. Отец звонил раз в неделю, интересовался делами. Мы не говорили о деньгах, не говорили о прошлом — просто общались, как нормальная семья.
Лиза готовилась к концерту. Она сияла, когда рассказывала о репетициях, о костюме, о том, как тренер хвалит её технику. Я радовалась за неё, хотя понимала: после концерта придётся снова платить за следующий месяц, а деньги по-прежнему были в обрез.
Но я справлялась. Считала каждую копейку, покупала продукты по акциям, отказалась от такси и пересела на автобусы. Это было непросто, но в этом была своя правда. Я наконец чувствовала, что контролирую свою жизнь.
Однажды вечером, когда я возвращалась с субботней подработки, мне позвонила тётя Ася.
— Оль, привет. Слушай, можем встретиться? Хочу кое-что обсудить.
— Что-то случилось?
— Не по телефону. Приезжай завтра, хорошо?
Голос был странный — настороженный. Я насторожилась.
В воскресенье я поехала к Асе. Она жила в Подмосковье, в небольшом коттеджном посёлке. Встретила меня с серьёзным лицом.
— Проходи, садись. Кофе будешь?
— Буду. Ась, что случилось? Ты меня пугаешь.
Она поставила передо мной чашку, села напротив.
— Оль, я узнала кое-что про эту Веру. Вернее, про её прошлое.
Сердце ухнуло вниз.
— Что именно?
— Помнишь, я говорила, что она вдова? Муж умер пять лет назад?
— Да.
— Так вот, я покопалась. У меня есть знакомый юрист, попросила его проверить. Оказывается, муж Веры был довольно обеспеченным человеком. Владел небольшим бизнесом, недвижимостью. И перед смертью переписал всё на Веру.
— Ну и что? Он же муж, естественно, оставил ей наследство.
— Подожди. Всё не так просто. У мужа были дети от первого брака. Взрослые, уже за тридцать. И они оспаривали завещание. Говорили, что отец был не в себе, когда его подписывал. Что Вера манипулировала им.
Я нахмурилась.
— И чем закончилось?
— Дело проиграли. Суд признал завещание действительным. Но сам факт… Оль, дети настаивали, что их отец перед смертью изменился. Стал отстранённым от них, всё время проводил с Верой. А потом вдруг переписал всё на неё, хотя раньше обещал разделить поровну.
— Ты хочешь сказать, что она… что? Охотница за наследством?
Ася пожала плечами.
— Я не хочу ничего утверждать. Просто считаю, что ты должна знать.
Я откинулась на спинку стула, переваривая информацию.
— Но отец не богат. У него пенсия, квартира, немного накоплений. Зачем ей это?
— Квартира в центре, между прочим. На вторичке сейчас такие за десять миллионов идут.
Меня затошнило.
— Ты считаешь, она подобралась к нему из-за денег?
— Не знаю. Может, я параноик. Но мне не нравится вся эта ситуация. Слишком быстро они сблизились, слишком удачно она появилась в его жизни.
— И что ты предлагаешь? Прийти к отцу и сказать: «Пап, твоя новая подруга, возможно, мошенница»?
— Нет. Но ты можешь понаблюдать. Присмотреться к ней. Поговорить с отцом осторожно.
Я уехала от Аси в смятении. Неужели Вера правда использует отца? Или это просто паранойя Аси, которая всегда была склонна к драматизации?
Вечером я позвонила отцу.
— Пап, как дела?
— Всё хорошо, Оленька. Ты как?
— Нормально. Слушай, а ты… Вера… вы серьёзно?
Он помолчал.
— Да, серьёзно. Я хотел тебе сказать, просто не знал, как ты воспримешь.
— Пап, я рада за тебя. Правда. Просто… ты давно её знаешь?
— Полгода. Но мне кажется, я знаю её всю жизнь. Она понимает меня, Оль. С ней легко.
— А ты… вы планируете что-то? Ну, не знаю, жить вместе?
— Пока нет. Но мы обсуждали. Возможно, через какое-то время.
Я сглотнула комок в горле.
— Пап, будь осторожен, хорошо?
— С чем осторожен?
— Просто… ты мало её знаешь. Вдруг она не та, за кого себя выдаёт?
Голос отца стал холодным.
— Ольга, если ты намекаешь на то, что я думаю, то лучше промолчи. Вера — замечательная женщина. И я не позволю тебе очернять её.
— Я не очерняю! Просто…
— Я понял, что ты хотела сказать. Спасибо за заботу. Но я взрослый человек и сам разберусь в своих отношениях.
Он повесил трубку.
Я сидела с телефоном в руках и понимала, что сделала ошибку. Не надо было говорить. Теперь он подумает, что я просто ревную, что не хочу делить его с кем-то.
Но что, если Ася права? Что, если Вера правда использует его?
На следующий день я решилась. Поехала к Вере снова — без звонка, просто пришла.
Открыла она не сразу, на пороге стояла удивлённая, но не недовольная.
— Ольга? Что-то случилось?
— Можно войти?
Она пропустила меня. Мы сели в гостиной.
— Я хочу задать вам несколько вопросов, — начала я. — Про вашего мужа.
Лицо Веры стало непроницаемым.
— Про Виктора? Зачем?
— Говорят, у него были дети. И они не очень довольны тем, как распределилось наследство.
Вера усмехнулась.
— Понятно. Вам кто-то нашептал.
— Мне важно знать правду.
Она встала, подошла к окну.
— Да, у Виктора были дети от первого брака. Двое. Мы жили вместе десять лет, и за эти десять лет они ни разу не приехали проведать отца. Ни разу. Но когда он умер, вдруг объявились с требованиями. Считали, что я обманула его, выманила наследство.
— А вы не выманивали?
Она обернулась, и во взгляде была боль.
— Я любила Виктора. Ухаживала за ним два года, когда он болел. Меняла памперсы, кормила с ложки, читала ему на ночь. А его дети присылали открытки на Новый год. И теперь вы приходите и обвиняете меня в том же?
— Я не обвиняю…
— Обвиняете. Потому что боитесь, что я заберу у вас отца. Или, что ещё хуже, заберу его деньги. Ольга, я не нуждаюсь в деньгах. У меня есть всё. Мне нужен был человек, с которым не одиноко. И я нашла его. Но если вы будете мешать, я уйду. Я не буду бороться за того, чья дочь меня ненавидит.
— Я не ненавижу вас…
— Тогда оставьте нас в покое. Дайте вашему отцу быть счастливым.
Я ушла, чувствуя себя последней дрянью. Может, Вера права? Может, я правда просто ревную отца, боюсь остаться совсем без поддержки?
Но внутренний голос шептал: что-то не так. Слишком всё гладко. Слишком правильно.
И я решила проверить.
ЧАСТЬ 5
Я позвонила тому юристу, которого упоминала Ася. Договорилась о встрече. Он принял меня в маленьком офисе на окраине города, мужчина лет сорока с усталым лицом.
— Значит, вас интересует Вера Анатольевна Крылова? — уточнил он.
— Да. Мне нужно знать всё о том деле с наследством.
Он полистал бумаги.
— Дело было непростое. Дети умершего настаивали на недееспособности отца на момент подписания завещания. Предоставили справки от врачей, показания соседей. Но суд встал на сторону вдовы. Во многом потому, что её адвокаты были очень хороши. Очень.
— То есть она хорошо подготовилась?
— Более чем. Там была целая команда. Дорогие специалисты. Странно для обычной пенсионерки, не находите?
Я нахмурилась.
— А откуда у неё деньги на таких адвокатов?
— Вот и дети задавали тот же вопрос. Но доказать ничего не смогли. Официально Вера Анатольевна получила наследство чисто. Но есть детали, которые настораживают.
— Какие?
— За год до смерти Виктор Сергеевич оформил на Веру доверенность на управление всеми его счетами и имуществом. Это было сделано якобы из-за его болезни. Но есть свидетели, которые утверждают, что в тот период он был вполне в здравом уме.
— То есть она могла манипулировать его финансами?
— Теоретически. Но опять же — доказать это невозможно.
Я вышла от юриста с тяжёлым сердцем. Всё указывало на то, что Вера как минимум умело выстраивала свои отношения так, чтобы обеспечить себе финансовую стабильность.
Но что, если сейчас она делает то же самое с моим отцом?
Вечером я решилась. Позвонила отцу и попросила о встрече.
— Пап, давай встретимся. Мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.
Он вздохнул.
— Ольга, если это снова про Веру…
— Про неё. Но выслушай меня, пожалуйста. Это важно.
Мы встретились в кафе на нейтральной территории. Отец пришёл хмурый, насторожённый.
— Ну, говори, — сказал он, когда мы сели за столик.
Я рассказала всё: про разговор с Асей, про дело о наследстве, про встречу с юристом. Говорила спокойно, без эмоций, просто излагая факты.
Отец слушал молча. Когда я закончила, он откинулся на спинку стула.
— И что ты хочешь этим сказать?
— Пап, я не хочу, чтобы тебя использовали.
— Вера не использует меня.
— Откуда ты знаешь? Ты знаешь её полгода. А у неё в прошлом история, которая выглядит подозрительно.
— Она рассказывала мне про мужа. Про детей, которые бросили его. Про то, как она ухаживала за ним. Я верю ей.
— Но ты не проверял?
Он нахмурился.
— Зачем мне проверять? Я не параноик.
— Пап, я не прошу тебя разорвать с ней отношения. Я прошу тебя быть осторожным. Не оформлять на неё доверенности, не переписывать имущество. Просто подожди. Узнай её лучше.
Отец встал.
— Знаешь, Ольга, я думал, ты изменилась. Думал, ты поняла, что жизнь — это не только деньги. Но ты снова за своё. Теперь уже не просишь у меня помощи, а пытаешься контролировать мою жизнь. Потому что боишься, что твоё наследство уплывёт.
— Пап, это не так!
— Нет, так. Ты не рада за меня. Тебе просто страшно остаться ни с чем.
Он ушёл, даже не допив кофе.
Я сидела одна, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Может, он прав? Может, я правда думаю только о деньгах?
Но нет. Я думаю о нём. О том, чтобы его не обманули, не использовали.
Вечером мне позвонила Ася.
— Ну, как прошёл разговор?
— Плохо. Он меня не слушает. Считает, что я параноик.
— Тогда нужно действовать по-другому.
— Как?
— Я знаю частного детектива. Хорошего. Он может покопаться в прошлом Веры, найти что-то конкретное. Если она чиста — отлично, ты извинишься перед отцом. Если нет — у тебя будут доказательства.
Я помолчала.
— Это дорого?
— Тридцать тысяч за работу. Я могу скинуться.
Тридцать тысяч. Половина того, что я откладывала на Лизины танцы.
Но речь шла об отце. О его безопасности.
— Хорошо, — выдохнула я. — Давай контакт.
На следующий день я встретилась с детективом. Молодой парень, лет тридцати пяти, в джинсах и кожаной куртке. Выглядел скорее как айтишник, чем как сыщик.
— Значит, нужно проверить Веру Анатольевну Крылову? — уточнил он.
— Да. Мне нужно знать всё. Её прошлое, связи, финансы. Всё, что может указывать на то, что она мошенница.
— Понял. Даю неделю. Если что-то есть — найду.
Я отдала ему аванс — пятнадцать тысяч — и уехала с тяжёлым сердцем.
Дома Лиза встретила меня вопросом:
— Мам, а деньги на концертный костюм будут? Тренер говорит, надо заказывать срочно.
Я посмотрела на неё и поняла, что снова на распутье. Потратить деньги на дочь или на проверку Веры?
— Будут, Лизонька. Обязательно будут.
Но откуда я их возьму теперь — не знала.
Ночью я не спала. Лежала и думала: правильно ли я поступаю? Может, стоило послушаться отца, оставить его в покое?
Но что, если через год он перепишет на Веру квартиру? А потом она бросит его, как только получит своё?
Я не могла этого допустить.
Через три дня мне позвонил детектив.
— Нашёл кое-что интересное. Можем встретиться?
Сердце забилось чаще.
— Где и когда?
— Сегодня, в шесть. То же кафе.
Я примчалась вовремя. Детектив уже сидел за столиком, перед ним лежала папка.
— Ну, докладывайте, — сказала я, садясь.
Он открыл папку.
— Вера Анатольевна Крылова. Шестьдесят шесть лет. Вдова. Официально — пенсионерка. Но вот что интересно. За последние пять лет она три раза меняла машины. Каждый раз покупала новую, дорогую. Ездит в отпуска за границу — я нашёл фотки в соцсетях. Турция, Греция, Италия. Одежда, украшения — всё дорогое.
— То есть у неё есть деньги.
— Много денег. Больше, чем должно быть у обычной пенсионерки. Даже с наследством мужа.
— А откуда они?
— Вот тут начинается интересное. После смерти мужа Вера продала его бизнес. Официально за три миллиона. Но я нашёл человека, который утверждает, что реальная цена была девять миллионов. Остальное ушло в чёрную кассу.
Меня затошнило.
— То есть она уводит деньги?
— Похоже на то. Но это ещё не всё. Я покопался в её связях. У неё есть подруга, Людмила Ивановна. Они вместе ходят на всякие курсы, встречаются. И вот эта Людмила тоже вдова. Муж умер три года назад. И тоже оставил ей всё наследство, хотя у него были дети.
Я замерла.
— То есть это система? Они вдвоём…
— Не знаю, — осторожно сказал детектив. — Может, совпадение. Но выглядит подозрительно.
Он протянул мне папку.
— Здесь все материалы. Копии документов, фотографии, контакты свидетелей. Если решите идти дальше — есть с чем работать.
Я взяла папку дрожащими руками.
— Спасибо.
Вечером я сидела за столом и изучала документы. Чем больше читала, тем страшнее становилось.
Вера Крылова была не просто удачливой вдовой. Она была профессионалом. Умела войти в доверие, умела выстроить отношения, умела получить то, что ей нужно.
И теперь она нацелилась на моего отца.
Я взяла телефон, набрала его номер. Долгие гудки, потом сбросил.
Написала: «Пап, мне нужно срочно с тобой поговорить. У меня есть информация про Веру».
Ответ пришёл через минуту: «Ольга, оставь меня в покое. Я не хочу тебя слышать».
Слёзы обожгли глаза.
Он не верит. Не хочет верить.
И я не знала, что делать дальше.
ЧАСТЬ 6
Я металась по квартире, не находя себе места. Отец не хотел слушать. Более того — он отгородился от меня, считая, что я просто завидую его счастью.
Но у меня были доказательства. Пусть не железобетонные, но достаточные, чтобы насторожиться.
Утром я позвонила Асе.
— Он меня не слушает. Что делать?
— Иди к Вере. Покажи ей документы. Скажи, что ты всё знаешь. Может, испугается и сама уйдёт.
— А если нет?
— Тогда придётся идти в полицию.
— С чем идти? Формально она ничего не нарушила. Получила наследство по закону.
Ася вздохнула.
— Тогда остаётся только ждать. И надеяться, что отец вовремя прозреет.
Но ждать я не могла. Потому что видела, как быстро развиваются их отношения. Отец уже говорил о том, что они собираются жить вместе. А значит, скоро может встать вопрос о совместном имуществе, доверенностях, завещаниях.
Я решила действовать. Поехала к Вере снова.
На этот раз открыла она не одна. Рядом с ней стояла ещё одна женщина — та самая Людмила, про которую говорил детектив. Полная, с короткой стрижкой, в дорогом костюме.
— Ольга? — Вера была удивлена. — Опять вы?
— Мне нужно с вами поговорить. Наедине.
Людмила усмехнулась.
— Может, мне остаться? Для моральной поддержки.
— Нет, — резко сказала я. — Это личный разговор.
Людмила пожала плечами и ушла в другую комнату. Вера пропустила меня в гостиную.
— Ну, слушаю.
Я достала папку, выложила на стол документы.
— Я знаю про вашего мужа. Про то, как вы получили наследство. Про то, сколько на самом деле стоил его бизнес. И про вашу подругу Людмилу, которая почему-то тоже стала богатой вдовой.
Лицо Веры не дрогнуло.
— И что вы хотите этим сказать?
— Я хочу, чтобы вы оставили моего отца в покое.
Она усмехнулась.
— Или что? Пойдёте в полицию? С чем? С этими бумажками? Ольга, я ничего не нарушила. Всё было законно.
— Может, и законно. Но не честно.
— Честность — понятие растяжимое, — она встала, подошла к окну. — Вы думаете, я злодейка? Обманщица? Хотите, расскажу, как было на самом деле?
— Валяйте.
Она обернулась.
— Я встретила Виктора, когда мне было пятьдесят пять. Я только похоронила свою мать, осталась одна, без денег, без работы. Виктор предложил мне переехать к нему. Сказал, что ему нужна помощь по хозяйству. Я согласилась. Думала, поживу год-два, встану на ноги. Но он заболел. Рак. Врачи давали ему полгода. И я осталась. Ухаживала за ним. Кормила, мыла, меняла бельё. Его дети приезжали раз в месяц, проводили полчаса и уезжали. А я была рядом каждый день. И когда он умирал, он взял мою руку и сказал: «Спасибо, что ты была со мной». Он сам переписал на меня всё. Я не просила. Он хотел, чтобы я не осталась ни с чем после его смерти.
Я слушала молча.
— А теперь скажите мне, Ольга: я заслужила это наследство или нет?
— Если всё так, как вы говорите — заслужили. Но почему тогда вы скрыли реальную стоимость бизнеса?
Она улыбнулась.
— А вы никогда не уводили деньги от налоговой? Никогда не занижали доходы? Я сделала то, что делают многие. Это не делает меня преступницей.
— Но вы манипулируете людьми. Входите в доверие, получаете, что нужно, и уходите.
— Я не ухожу. Я была с Виктором до конца. И буду с вашим отцом, если он меня не прогонит.
— А если прогонит? Вы просто найдёте следующего?
Вера подошла ко мне, посмотрела в глаза.
— Вы завидуете. Завидуете тому, что я умею строить отношения, а вы нет. Ваш муж ушёл от вас. Отец отдалился. И теперь вы пытаетесь разрушить то, что есть у него со мной, потому что не можете смириться с собственным одиночеством.
Пощёчина словами. Я встала, собрала документы.
— Я предупредила вас. Если с моим отцом что-то случится, я буду знать, кто виноват.
Я ушла, хлопнув дверью.
На улице я остановилась, прислонилась к стене. Руки дрожали. Вера была умна. Очень умна. Она перевернула всё так, будто это я злодейка, а она жертва.
Но я знала правду. И должна была защитить отца.
Вечером мне позвонил детектив.
— Слушайте, я нашёл ещё кое-что. Людмила Ивановна — подруга Веры — числится соучредителем одной фирмы. Офшорная компания, зарегистрирована на Кипре. Занимается консалтингом. Но фактически — обналичка.
— То есть они выводят деньги?
— Похоже на то. Вера туда тоже причастна, но напрямую не светится. Умная. Но если копнуть глубже, можно найти связи.
— А это поможет?
— Если докажете, что деньги отмывались — да. Но это работа для полиции и налоговой. Вы готовы идти до конца?
Я помолчала.
— Дайте подумать.
Ночью я не спала. Думала об отце. Он был счастлив с Верой. Я видела это. Впервые за двадцать лет он не был одинок.
Но какой ценой?
Утром я приняла решение. Написала отцу длинное сообщение. Рассказала всё: про детектива, про документы, про Людмилу. Просила просто проверить, просто удостовериться, что Вера чиста.
Ответ пришёл через час: «Ольга, ты переступила черту. Я не хочу с тобой общаться. Оставь меня в покое».
Слёзы потекли сами собой. Я потеряла его. Окончательно.
Но через два дня мне позвонила Ася.
— Оль, твой отец в больнице.
Сердце ухнуло вниз.
— Что?! Что случилось?
— Инфаркт. Его увезли вчера вечером. Вера была с ним, она вызвала скорую.
Я бросила трубку, схватила куртку, выбежала из дома.
В больнице меня не пустили в реанимацию. Я сидела в коридоре, сжимая руки, и молилась. Молилась, чтобы он выжил. Чтобы у меня была возможность всё исправить.
Через час вышел врач.
— Вы родственница Михаила Петровича?
— Дочь.
— Ему плохо. Обширный инфаркт. Мы сделали всё возможное, но следующие сутки критические.
— Можно его увидеть?
— Пока нет. Но есть ещё один момент. С ним была женщина, Вера Анатольевна. Она утверждает, что у неё есть доверенность на принятие медицинских решений от имени пациента.
Меня затопило холодом.
— Какая доверенность?
— Оформленная у нотариуса месяц назад. Если пациент будет недееспособен, она имеет право решать за него.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
Вера всё спланировала. Всё.
ЧАСТЬ 7
Я металась по коридору больницы, пытаясь понять, что делать. Если отец недееспособен, Вера может принимать решения за него. А значит, может распоряжаться его лечением, финансами, имуществом.
Я подошла к врачу снова.
— Скажите, а я, как дочь, имею какие-то права?
— Формально да. Но если есть доверенность, то приоритет у доверенного лица.
— Даже если я сомневаюсь в её намерениях?
Врач посмотрел на меня внимательно.
— Если есть основания полагать, что доверенность получена обманным путём, можете обратиться в суд. Но это займёт время.
Времени не было.
Я позвонила юристу, с которым встречалась раньше.
— Мне нужна помощь. Срочно. Отец в больнице, у его подруги есть доверенность, я уверена, что она обманом её получила.
— Оспорить доверенность сложно. Нужны доказательства, что ваш отец был недееспособен в момент подписания или подвергался давлению.
— А если у меня есть доказательства, что эта женщина мошенница?
— Это может помочь. Приезжайте, обсудим.
Через час я сидела в его офисе, выкладывая все материалы.
Юрист изучал документы молча, время от времени что-то помечая.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Здесь есть зацепки. Офшорная компания, занижение стоимости бизнеса, повторяющаяся схема с наследством. Это может стать основанием для проверки. Но нужно действовать быстро. Я подам запрос на приостановление действия доверенности до выяснения обстоятельств.
— Сколько это займёт?
— Пару дней. Может, неделю.
— Хорошо. Делайте.
Я вернулась в больницу. В коридоре сидела Вера. Увидев меня, она встала.
— Ольга…
— Не подходите ко мне, — процедила я сквозь зубы.
— Я понимаю, вы переживаете. Но я здесь не как враг. Я люблю вашего отца.
— Вы использовали его. Получили доверенность, чтобы распоряжаться всем.
— Это он сам предложил! Сказал, что если с ним что-то случится, хочет, чтобы я могла помочь.
— Или вы его убедили в этом?
Вера покачала головой.
— Вы не хотите видеть правду. Ваш отец любит меня. И я его люблю. А вы просто боитесь остаться без наследства.
— Это не про деньги!
— Всегда про деньги, Ольга. Всегда.
Она развернулась и ушла.
Я осталась одна. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Силы уходили.
Вечером мне разрешили увидеть отца. Он лежал в реанимации, подключённый к аппаратам. Бледный, осунувшийся. Я взяла его за руку.
— Пап, прости меня, — прошептала я. — Прости, что не слушала тебя. Прости, что была эгоисткой. Просто… выздоравливай, пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты был рядом.
Он не отвечал. Только мониторы равномерно пищали.
На следующий день юрист сообщил: запрос подан, но нужно время. А пока Вера официально остаётся доверенным лицом.
Я вернулась в больницу. Вера была там снова. Разговаривала с врачами, что-то обсуждала.
Я подошла.
— Что вы обсуждаете?
Врач повернулся ко мне.
— Состояние пациента стабилизировалось, но требуется дополнительное обследование. Мы предлагаем перевести его в платную клинику, где есть лучшее оборудование.
— Я согласна, — сказала Вера.
— Постойте, а сколько это стоит? — спросила я.
— Двести тысяч за неделю, — ответил врач.
— Двести?! — Я посмотрела на Веру. — У отца таких денег нет!
— Есть, — спокойно сказала она. — У него есть накопления. И я распоряжусь ими так, как он хотел бы.
— Вы хотите потратить все его деньги на лечение?
— Я хочу его спасти. Разве не это главное?
Врач откашлялся.
— Вопрос решён. Завтра переводим.
Они ушли. Я стояла и понимала: Вера ловко всё обставила. Она тратит отцовские деньги, выглядя при этом заботливой и любящей. А если он умрёт — всё равно получит наследство как доверенное лицо.
Вечером мне позвонил детектив.
— Я нашёл кое-что ещё. Помните ту офшорную компанию? Я покопался глубже. Людмила и Вера проворачивали там несколько серьёзных операций. Обналичивание, вывод активов. Если передать это в налоговую, они могут возбудить дело.
— Передавайте. Немедленно.
— Но это привлечёт внимание к вашему отцу тоже. Если он числится в каких-то документах…
— Мне всё равно. Лишь бы остановить её.
Детектив передал материалы в налоговую. Через два дня пришли с проверкой к Людмиле. А следом вызвали на допрос Веру.
Она появилась в больнице на следующий день — взвинченная, бледная.
— Это вы, да? — Она подошла ко мне. — Вы натравили на меня налоговую?
— Я защищаю отца.
— Вы разрушаете мою жизнь! Из-за ваших подозрений меня теперь проверяют, копаются в моих делах!
— Если вы чисты, вам нечего бояться.
Она засмеялась — зло, истерично.
— Чиста? В этой стране никто не чист! Всегда найдут к чему придраться!
— Значит, есть к чему, — я смотрела ей в глаза. — Оставьте отца. Откажитесь от доверенности. Уходите, пока не поздно.
— Нет, — она шагнула ближе. — Я не уйду. Я люблю его. И если вы думаете, что сломаете меня, то ошибаетесь.
Она развернулась и ушла.
Но на следующий день случилось неожиданное. Отец пришёл в себя. Открыл глаза, узнал меня.
— Оля? — прохрипел он.
Я схватила его руку, расплакалась.
— Пап! Ты пришёл в себя!
— Что… случилось?
— Инфаркт. Ты в больнице. Но всё будет хорошо.
Врач вошёл, провёл осмотр, кивнул.
— Сознание ясное. Это хороший знак. Но нужен покой. Никаких стрессов.
Отец посмотрел на меня.
— Вера… где Вера?
Сердце сжалось.
— Она… она скоро придёт.
Но Вера не пришла. Не в тот день, не на следующий.
Ася рассказала мне, что Веру вызвали ещё на один допрос. Налоговая нашла нестыковки в декларациях, подозрения в отмывании денег.
Отец поправлялся медленно. Спрашивал про Веру, но я уклончиво отвечала.
Через неделю его перевели в обычную палату. Я проводила рядом с ним дни напролёт. Мы разговаривали — о жизни, о прошлом, о маме.
— Оль, я скучаю по ней, — сказал он однажды. — Каждый день. И с Верой мне казалось, что я снова не один.
— Я понимаю, пап.
— Но ты права. Я торопился. Плохо её знал. Просто… так хотелось быть нужным кому-то.
Я сжала его руку.
— Ты нужен. Мне. Детям. Всегда был и будешь.
Он улыбнулся слабо.
А через два дня пришла новость: против Веры и Людмилы возбуждено уголовное дело по статье «мошенничество» и «отмывание денег». Их взяли под подписку о невыезде.
Вера позвонила отцу один раз. Я услышала, как он говорит с ней.
— Я не могу тебе помочь, Вера. Прости. Мне нужно восстанавливаться. И я понял, что моя дочь была права. Ты использовала меня.
Он положил трубку и заплакал. Я обняла его, и мы сидели так долго.
Когда отца выписали, он переехал к нам. Ненадолго, пока не восстановится. Но эти недели стали самыми тёплыми за много лет.
ЧАСТЬ 8
Прошло три месяца. Отец окреп, вернулся в свою квартиру, но мы виделись теперь несколько раз в неделю. Настоящей семьёй, без недомолвок и обид.
Вера получила условный срок. Людмилу осудили реально — три года за мошенничество. Схема оказалась масштабнее, чем мы думали: они работали с несколькими пожилыми мужчинами, входили в доверие, получали доступ к их финансам.
Отец тяжело переживал. Чувствовал себя обманутым, использованным. Но постепенно приходил в себя.
— Знаешь, Оль, — сказал он однажды за чаем. — Я благодарен тебе. Ты спасла меня. Хоть я и не хотел этого признавать.
— Пап, я просто любила тебя. И боялась потерять.
— Я тоже боялся. Боялся, что ты зависима от меня. Что не сможешь сама. Но ты смогла. Нашла работу, справилась. Я горжусь тобой.
Слёзы подступили к горлу.
— А я горжусь, что ты мой отец.
Мы обнялись, и в этом объятии было всё: прощение, любовь, надежда.
Лиза выступила на концерте. Танцевала так, что зал аплодировал стоя. Отец сидел в первом ряду, снимал на телефон, а потом хвастался записью всем знакомым.
Серёжа исправился. Больше не связывался с сомнительными компаниями, сосредоточился на учёбе и хоккее. Отец помог ему с выездными сборами — не как раньше, просто заплатив, а вместе, обсуждая, на что пойдут деньги, как их заработать.
Серёжа устроился на подработку — помогал в соседнем магазине по выходным, упаковывал товары, выносил коробки. Заработал свою первую тысячу рублей и принёс домой с гордым лицом.
— Мам, смотри! Я сам!
Я обняла его, и сердце переполнилось счастьем.
Мы научились жить по-другому. Не в изобилии, но в достатке. Не на чужих деньгах, а на своих. И это было правильно.
Отец больше не помогал нам регулярно. Но если возникала реальная нужда — был рядом. Не как спонсор, а как близкий человек, на которого можно опереться.
Однажды он пришёл к нам и сказал:
— Я переписал завещание. Квартира и накопления — тебе и детям. Поровну. Но я не собираюсь умирать, — усмехнулся он. — Просто хочу, чтобы ты знала: ты в безопасности.
— Пап, мне не нужно твоё наследство. Мне нужно, чтобы ты был рядом.
— Я буду. Обещаю.
И он держал слово. Приходил на Лизины концерты, на Серёжины матчи. Помогал мне с ремонтом, когда протекла труба. Просто был рядом — дедушкой, отцом, опорой.
А я поняла главное: семья — это не про деньги. Это про то, чтобы быть рядом, когда трудно. Про то, чтобы прощать ошибки и давать второй шанс. Про то, чтобы учиться стоять на своих ногах, но знать, что есть, на кого опереться.
Мы прошли через кризис. И вышли из него крепче.
Вечером, когда дети делали уроки, а отец дремал на диване, я сидела на кухне и пила чай. За окном шёл снег, ложился на подоконник белым покрывалом.
Телефон завибрировал. Сообщение от Аси: «Как вы там?»
Я улыбнулась, набрала ответ: «Мы хорошо. Наконец-то по-настоящему хорошо».
И это была правда.
Жизнь не стала проще. Денег по-прежнему приходилось считать, работа выматывала, дети иногда капризничали. Но мы были вместе. Настоящей семьёй, которая прошла испытание и не сломалась.
Отец научил меня главному: нельзя строить отношения на зависимости. Любовь — это про свободу, про выбор быть рядом, а не про необходимость.
И я была благодарна ему за этот урок. Даже за ту боль, через которую пришлось пройти.
Потому что в конце концов свет всегда пробивается сквозь тьму. Нужно только не сдаваться и верить в тех, кто рядом.
Я допила чай, встала, подошла к дивану. Укрыла отца пледом, поцеловала в лоб.
— Спасибо, пап, — прошептала я. — За всё.
Он улыбнулся во сне.
А за окном продолжал идти снег, обещая новый день, новые надежды, новые возможности.
И впереди была целая жизнь.
Конец
Мораль истории: Настоящая семья строится не на материальной зависимости, а на любви, уважении и умении прощать. Иногда самые болезненные уроки оказываются самыми ценными — они учат нас стоять на своих ногах и ценить тех, кто рядом. Деньги приходят и уходят, но близкие люди, их поддержка и вера в нас — вот что по-настоящему бесценно. А прощение и готовность меняться способны исцелить даже самые глубокие раны.