Знаете, бывает такой момент, когда звон разбитой чашки звучит громче пушечного выстрела. В ушах звенит, а внутри — пустота, холодная такая, злая. Я стояла посреди нашей кухни — той самой, которую мы с Олегом ремонтировали три года, выбирая каждый фасад, каждую плитку, — и смотрела на пустую полку в серванте.
Там должен был стоять «Гейша». Мой любимый, дулевский фарфор шестидесятых годов. Память от бабушки. Тончайший, на просвет — как яичная скорлупа. Я берегла его как зеницу ока, доставала только на Новый год. А сегодня прихожу с работы, вымотанная годовым отчетом, открываю дверцу, чтобы просто полюбоваться, успокоиться… А там — пыль. И одинокая сахарница.
Вера, сестра моего мужа, сидела за столом и невозмутимо пила свой бесконечный чай из кружки с надписью «Сочи-2008».
— Вер, — спросила я тихо, чувствуя, как дергается левое веко. — А где сервиз?
Она даже не обернулась. Поправила халат — мой, кстати, махровый халат, который она «одолжила», потому что ей в своем холодно, — и бросила через плечо:
— А, эти черепки? Так Виталик заезжал днем. У него, бедного, ни чашки, ни ложки в съемной квартире. Я и отдала. Всё равно у тебя без дела пылился. Жалко, что ли? Родной племянник, чай, не чужой.
В этот момент во мне что-то оборвалось. Три месяца. Девяносто дней ада, когда мой дом перестал быть моим. Чужие запахи, чужие советы, переставленные банки с крупой, поучения, как мне жарить котлеты и как гладить рубашки мужу, с которым я живу двадцать пять лет. Но сервиз… Это стало последней каплей.
Вечером, когда Олег вернулся со смены, я не стала ждать, пока он помоет руки. Я встретила его в коридоре, загородив проход на кухню, где Вера уже гремела кастрюлями, изображая хозяйку.
— Либо ты выставляешь свою сестру за дверь, прямо сегодня, — сказала я голосом, в котором не было ни истерики, ни слез, только сталь, — либо я завтра же подаю на развод. Выбирай, Олег. Я больше не могу.
Часть 1. Гостья с секретом
Вы ведь меня понимаете? Я не мегера. Честное слово. Я обычная женщина, которая хочет приходить домой и отдыхать, а не держать круговую оборону.
Все началось в августе. Позвонила Вера. Голос слабый, трагичный: «Олежек, братик, пусти на недельку. У меня ремонт в квартире, дышать краской не могу, аллергия разыгралась».
Олег у меня добрый. Слишком добрый. «Мариш, ну это же сестра. Старшая. Она меня в детстве в садик водила. Потерпим недельку?»
Я согласилась. У нас трешка, дети разъехались: сын в армии, дочь замужем в Питере. Комната свободная есть. Почему не помочь?
«Неделька» растянулась на месяц. Потом на два. Про ремонт Вера говорить перестала. Зато начала наводить свои порядки.
Сначала это были мелочи. Мои крема в ванной перекочевали на нижнюю полку, потому что «тут Вере удобнее ставить свои капли». Потом изменилось меню.
— Марин, ты зачем столько перца кладешь? У Олега изжога будет, — заявляла она, отодвигая мою тарелку с харчо. — Я вот ему паровых тефтелек накрутила.
И Олег, мой Олег, виновато косился на меня и ел эти пресные, серые тефтели, бормоча: «Вкусно, Вер, спасибо».
Я бухгалтер. Я люблю порядок и ясность. Дебет с кредитом должен сходиться. А тут — сплошная черная дыра. Вера не работала, целыми днями сидела дома, смотрела сериалы на полной громкости и бесконечно висела на телефоне, разговаривая шепотом.
— Когда ремонт закончится? — спрашивала я напрямую.
— Ой, эти рабочие — такие жулики, — махала она рукой. — То плитку не ту привезут, то запил уйдут. Не выгонять же мне их, кто доделывать будет?
Но я видела: что-то не так. Она не выглядела как женщина, которая предвкушает обновленную квартиру. Она выглядела как загнанный зверь, который пытается казаться львом.
И вот — сервиз. Моя память о бабушке уплыла к её сыночку Виталику. Виталик — это отдельная песня. Тридцать лет, нигде толком не работает, «ищет себя». То в бизнесе, то в криптовалюте, то еще в каких-то мутных схемах. И Вера в нём души не чает. «Мой мальчик», «недооцененный гений».
Когда я поставила ультиматум, Олег побледнел. Он опустился на пуфик в прихожей, не развязывая шнурков.
— Марин, ты чего… Из-за чашек? Я тебе новые куплю.
— Не в чашках дело, Олег! — я впервые повысила голос. — Дело в том, что меня выживают из собственного дома! Она отдала мою вещь! Завтра она отдаст мои украшения? Или перепишет на Виталика нашу дачу?
На кухне звякнула крышка кастрюли. Вера притихла. Она слышала каждое слово.
Часть 2. Ночной разговор
Олег молчал весь вечер. Ужинали мы врозь: Вера на кухне, мы с Олегом — в спальне, как подростки, прячущиеся от родителей.
— Ты не понимаешь, — наконец выдавил он, глядя в стену. — Ей идти некуда.
— В смысле — некуда? — я отложила книгу. — У неё двухкомнатная квартира на Ленина. Центр города, сталинка.
Олег тяжело вздохнул и потер лицо руками.
— Нет у неё квартиры, Марин.
— Как нет?
— Продала она её. Еще в июле.
Меня как холодной водой окатило.
— Продала? И где деньги?
— Виталику отдала. Он в какую-то историю влип, долги, коллекторы… Грозились убить. Она всё продала, закрыла его долги. Думала, останется сдача — купит себе однишку на окраине. А Виталик… он и сдачу забрал. Сказал — «на раскрутку нового бизнеса», обещал через месяц вернуть с процентами.
Я сидела, открыв рот. Пазл сложился. Шепот по телефону, отсутствие рассказов о ремонте, этот затравленный взгляд…
— И ты молчал? — прошептала я.
— Она умоляла не говорить. Стыдно ей. Перед тобой стыдно. Ты же всегда говорила, что Виталик её до добра не доведет. А она всё хорохорилась.
— И что теперь? — спросила я жестко. — Она собирается жить у нас вечно? А Виталик будет периодически заезжать и забирать мои сервизы на «раскрутку»?
— Я не знаю, Марин. Я правда не знаю. Но я не могу выгнать сестру на улицу. Зима скоро.
Всю ночь я не спала. Лежала и слушала, как на кухне капает кран. Вера тоже не спала. Я слышала, как она ходит — шаркает тапками, вздыхает.
Злость боролась во мне с жалостью. Глупая, какая же глупая баба! Спустить квартиру ради великовозрастного оболтуса, который палец о палец не ударил. Но с другой стороны… Мать. Ради своего ребенка, даже самого непутевого, чего не сделаешь? Я вспомнила, как сама ночами сидела у кровати сына, когда он болел ангиной. Как вытаскивала его из передряг в школе.
Но позволять ей разрушать нашу жизнь? Нет. Жалость жалостью, а границы должны быть. Утром я встала с готовым решением. Я бухгалтер. Я не верю в слезы, я верю в цифры и факты.
Часть 3. Сорванные маски
Я взяла отгул. Олег ушел на работу, виновато чмокнув меня в щеку. Вера вышла на кухню к десяти, с опухшим лицом. Увидев меня, она вздрогнула.
— Ты не на работе?
— Нам надо поговорить, Вера.
Она сразу набычилась, приняла свою любимую позу «оскорбленная королева».
— О чем? О том, что я твой драгоценный сервиз взяла? Да куплю я тебе такой же, как только пенсию получу! Мелочная ты, Марин. Вещей у тебя полно, а души нет.
— Квартиры у тебя нет, Вера, — сказала я спокойно. — И денег нет. И Виталик твой ничего тебе не вернет.
Вера замерла. Чашка дрогнула в её руке, чай выплеснулся на скатерть. Вся её спесь слетела в одну секунду. Передо мной сидела не наглая родственница, а старая, испуганная женщина.
— Олег сказал? — голос её дрожал.
— Сказал. Потому что ты поставила его в тупик. И меня.
Она опустилась на стул и закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Она выла — тихо, безнадежно, по-бабьи.
— Я думала, он поднимется… Он обещал… Мама, говорит, вложусь в биткоины, куплю тебе дом за городом… А потом пришел — глаза шальные, руки трясутся… Опять проиграл всё. Всё подчистую.
Я налила ей воды.
— И что ты собиралась делать? Жить у нас, пока мы не умрем?
— Я не знаю… — она подняла на меня красные глаза. — Марин, не выгоняй. Мне идти некуда. Хочешь, я буду полы мыть? Готовить? Я не буду тебе мешать, я в кладовке лягу…
Смотреть на это унижение было невыносимо. Но я знала: если сейчас дать слабину, это болото засосет нас всех.
— В кладовке ты жить не будешь. И домработницей у меня не будешь. Ты сестра моего мужа, а не прислуга. Но так продолжаться не может.
В этот момент в дверь позвонили. Настойчиво, длинно. Три коротких, один длинный. Вера побелела.
— Это он. Виталик.
— Зачем?
— У него сегодня… срок по кредиту какому-то. Он вчера звонил, требовал, чтобы я у Олега заняла. Я сказала, что не могу…
— Открой, — сказала я.
— Марин, не надо, он психованный…
— Я сказала — открой. Это мой дом.
Часть 4. Чужие долги
Виталик выглядел плохо. Худой, дерганый, в кожаной куртке, которая видела лучшие времена. Он ворвался в прихожую, не разуваясь.
— Мать, ты чего резину тянешь? Время тикает! О, тетя Марина, здрасьте. А Олег где?
— Олега нет, — я скрестила руки на груди, блокируя проход в гостиную. — И денег нет, Виталик.
Он криво усмехнулся.
— Да я не у вас прошу. Мать, у тебя заначка должна быть. С пенсии. Давай, доставай. Мне пять штук всего надо, перекантоваться.
Вера жалась к стене за моей спиной.
— Нет у меня, Виталик. Я тебе всё отдала на прошлой неделе.
— Да ладно врать-то! Живешь тут на всем готовом, жрешь на халяву.
Он сделал шаг к ней, и я увидела, как Вера инстинктивно сжалась, словно ожидала удара. Это было страшно.
— А ну стоять! — рявкнула я так, что, кажется, стекла задребезжали.
Виталик опешил.
— Тетя Марин, не лезьте. Семейные разборки.
— Именно, — сказала я, надвигаясь на него. — Это моя семья. И это мой дом. А ты здесь — никто.
— Ты чего борзая такая? — он оскалился.
— Я сейчас вызову полицию, Виталий. И напишу заявление о вымогательстве. И о краже сервиза, кстати, тоже. У меня чеки сохранились. Участковый у нас — мой одноклассник. Тебя закроют на пятнадцать суток для начала, а там посмотрим.
Он посмотрел мне в глаза. Я не отвела взгляд. Во мне кипела такая ярость, что я, кажется, могла испепелить его на месте. Не за сервиз. За Веру. За то, во что он превратил свою мать.
— Психопатки, — сплюнул он на пол. На мой чистый ламинат. — Да подавитесь вы своими копейками.
Он развернулся и выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.
В тишине было слышно, как Вера всхлипывает.
— Он же пропадет…
— Он уже пропал, Вера, — жестко сказала я. — И тебя за собой утянет, если ты не прекратишь быть кормушкой. Пока у тебя есть хоть рубль, он будет приходить.
Я взяла тряпку и демонстративно вытерла его плевок.
— Значит так. Садись. Будем считать.
Часть 5. План спасения
Вечером у нас состоялся семейный совет. Олег, узнав о визите племянника, хотел ехать бить ему морду, но я его остановила.
— Кулаками тут не поможешь. Тут нужна стратегия.
Я разложила на столе бумаги.
— Смотри, Вера. У тебя пенсия — двадцать тысяч. У нас есть накопления — мы хотели менять машину, но, видимо, «Тойота» подождет. Там около миллиона.
Вера подняла голову:
— Вы… вы мне отдадите свои деньги?
— Не отдадим, — отрезала я. — Мы дадим тебе в долг. Без процентов, но с отдачей.
Я нарисовала на листке схему.
— Мы покупаем тебе гостинку. Маленькую студию, метров 18, но свою. В ипотеку. Первый взнос — наш миллион. Платеж будет около пятнадцати тысяч в месяц. Ты сможешь платить пять со своей пенсии?
— Смогу… — прошептала она. — Но на жизнь останется…
— Останется пятнадцать. Плюс ты найдешь подработку. Ты же медсестрой работала тридцать лет? В частную клинику на ресепшн или гардеробщицей — с руками оторвут. Еще тысяч двадцать будет. Проживешь.
— А вы? Вы будете платить остальное?
— Мы будем помогать гасить досрочно, по возможности. Но квартира будет оформлена на Олега. Чтобы твой Виталик не мог заставить тебя её продать или переписать. Как только выплатим ипотеку — сделаем дарственную на тебя. С условием, что продать нельзя.
Олег смотрел на меня с восхищением. Вера — с недоверием.
— Вы это сделаете? После того, как я вам тут кровь пила?
— Пила, — согласилась я. — И сервиз мой профукала. Но ты семья. А своих мы не бросаем. Только, Вера, одно условие. Жесткое.
— Какое?
— Виталик не должен знать, где ты живешь. Никаких встреч на твоей территории. Хочешь видеться — встречайтесь в парке, в кафе. Денег ему не давать. Если узнаю, что дала хоть сто рублей — продаем студию, и живи как хочешь. Договорились?
Она молчала минуту. Потом кивнула.
— Я устала бояться, Марин. Я так устала… Я согласна.
Часть 6. Горькая победа
Прошел месяц. Мы нашли крошечную студию в бывшем общежитии, переделанном под жилой дом. Ремонт там был «от застройщика» — линолеум, бумажные обои, но зато свои санузел и душ.
Переезд был быстрым. Вера собрала свои сумки. Она изменилась за этот месяц. Устроилась вахтером в школу неподалеку — зарплата копеечная, но зато люди, общение, чувство нужности.
Виталик звонил пару раз. Угрожал, плакал, просил. Вера при мне клала трубку и пила валерьянку. Ей было больно. Материнское сердце — это орган, который невозможно ампутировать, даже если он гниет. Но она держалась.
Я помогала ей обустраиваться. Привезла старые шторы, лишнюю посуду, постельное белье.
— Ну вот, — сказала я, оглядывая комнатку. Тесно, конечно, диван да стол, но чисто и тихо. — Живи.
Вера стояла у окна.
— Спасибо тебе, Марин. Ты прости меня за всё. Я ведь… я завидовала тебе. У тебя муж хороший, дом полная чаша, дети толковые. А я одна, с этим горем… Вот и язвила.
Я подошла и обняла её. Впервые за двадцать пять лет. Она была худая, костлявая, пахла лекарствами и дешевым мылом.
— Ладно, чего уж там. Кто старое помянет… Но за языком следи, — я улыбнулась. — И про борщ мой больше ни слова.
Финал. Свет в окне
Прошло полгода. Был март, звенела капель. У Олега был день рождения, и мы пригласили Веру.
Она пришла нарядная, в новой блузке, с прической. Помолодела, распрямилась. Глаза перестали бегать.
— С днем рождения, братик! — она вручила ему свитер, который сама связала.
А потом повернулась ко мне и достала из сумки коробку, завернутую в газету.
— А это тебе, Марин.
Я развернула бумагу. Сердце екнуло. Это был не «Гейша». Это был другой сервиз — современный, не такой тонкий, попроще. Но тоже красивый, с нежными весенними цветами.
— Тот я не смогла вернуть, — сказала Вера виновато. — Виталик его в ломбард сдал, а оттуда его выкупили уже. Я ходила, узнавала. Но вот этот… Я откладывала с зарплаты. Он, конечно, не антикварный, но от души.
— Он прекрасный, Вер, — искренне сказала я. — Давай чай пить.
Мы сидели на моей кухне. Олег шутил, Вера смеялась. Виталик, как мы узнали, уехал на вахту на север — жизнь прижала, пришлось работать руками. Может, это его и исправит. А может, и нет.
Главное, что мы смогли пройти через этот шторм и не утопить друг друга.
Я смотрела на новую чашку с цветами. В ней отражался свет кухонной лампы. Теплый, желтый, домашний свет.
Иногда, чтобы сохранить семью, нужно не терпеть, а действовать жестко. И иногда разбитая чашка — это цена за то, чтобы склеить что-то куда более важное. Человеческие судьбы, например.
— Марин, тебе сахару положить? — спросила Вера.
— Клади, — кивнула я. — Сегодня можно и сладкого.