Я смотрела на свои руки, и они дрожали. Мелкая, противная дрожь, которую невозможно унять, даже если сжать кулаки до побеления костяшек. В воздухе висел тяжелый запах валерьянки и пережаренного лука — запах, который теперь, казалось, пропитал даже обои.
Напротив меня, у окна, сидела Тамара Ивановна. Она не плакала. Она сидела с тем скорбно-торжественным выражением лица, с каким обычно принимают соболезнования на похоронах или выслушивают приговор врача. Только вот «умерла» здесь не она, а моя спокойная жизнь.
— Я ведь как лучше хотела, Алиночка, — тихо, но с нажимом произнесла она, разглаживая несуществующую складку на скатерти. На моей льняной скатерти, которую она достала из шкафа без спроса, потому что «клеенка — это для общепита». — Ты устаешь, Витенька голодный, а у меня опыт...
— Опыт? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает та самая лава, что спала три года нашего брака. — Тамара Ивановна, вы выбросили вещи моей бабушки. Вы назвали их хламом.
— Потому что это и есть хлам! Старье, пылесборники! Тебе тридцать лет, а ты живешь как в музее! — она вдруг вспыхнула, и маска жертвы слетела. — Я мать! Я знаю, как создать уют!
И тогда я сказала это. Тихо, чеканя каждое слово, глядя ей прямо в водянистые, оскорбленные глаза:
— Эту квартиру мне оставила бабушка. И твоей маме здесь делать нечего.
Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Я знала: назад дороги нет.
Часть 1. Гость с перфоратором
Всё началось месяц назад, в тот дождливый вторник, когда у Тамары Ивановны в хрущевке на другом конце города прорвало стояк. Звонок Вити застал меня на работе, в клинике, когда я пыталась успокоить капризного пациента.
— Алин, там потоп, — голос мужа звучал виновато. — Мама говорит, воды по щиколотку, полы вскрывать будут. Ей жить негде.
— Ну конечно, — выдохнула я, зажимая трубку плечом. — Пусть приезжает. Неделю-две перекантуемся.
Если бы я знала тогда, что «неделя» растянется на вечность, я бы, наверное, сама оплатила ей номер в гостинице. Но я была хорошей невесткой. Или старалась ей быть.
Квартира мне досталась от Анны Петровны, моей бабушки. Это была просторная «двушка» в центре, с высокими потолками и лепниной. Я любила здесь каждую трещинку. Старый дубовый паркет, который мы с Витей циклевали сами, огромный книжный шкаф, бабушкин секретер красного дерева. Здесь пахло книгами и кофе. Это был мой мир, моя крепость.
Тамара Ивановна вошла в этот мир с двумя клетчатыми сумками и решимостью танка. В первый же вечер, пока мы с Витей стелили ей на диване в гостиной, она прошла по квартире, проводя пальцем по поверхностям.
— Темновато у вас, — вынесла она вердикт. — И шторы эти... тяжелые, бархатные. Пыль одна. Надо бы тюль повесить, веселенький.
— Нам нравится так, Тамара Ивановна, — мягко сказала я.
— Ну-ну, — хмыкнула она. — Молодые, глупые. Ничего, я тут пока поживу, присмотрюсь.
Слово «присмотрюсь» прозвучало как угроза. Я поймала взгляд Вити. Он виновато улыбнулся и пожал плечами: «Потерпи, Алин, это же мама».
И я решила терпеть.
Часть 2. Диверсия на кулинарном фронте
Первая неделя прошла под флагом кулинарного террора. Мы с Витей старались питаться правильно: овощи, запеченное мясо, минимум жирного. Я следила за фигурой, у Вити иногда шалила поджелудочная.
Возвращаясь с работы во вторник, я почувствовала запах жареного сала еще в подъезде.
На кухне царил хаос. Мои японские ножи были свалены в раковину вместе с грязной посудой, а на плите шкворчала огромная сковорода.
— О, Алиночка! А я тут котлеток нажарила! — радостно возвестила свекровь. — Настоящих, домашних, а то Витенька у тебя совсем отощал на этой траве.
— Тамара Ивановна, спасибо, но Вите нельзя жареное, — я старалась говорить спокойно, хотя вид жирных брызг на новом фартуке выводил из себя.
— Ерунда! Мужику сила нужна. Я своего мужа, царствие небесное, тридцать лет кормила — и ничего, здоровый был как бык.
Вечером Витя, давясь, ел котлеты.
— Вкусно, мам, — врал он, не глядя на меня.
— Вот! — торжествовала она. — А жена твоя всё выдумывает диеты. Ей-то, может, и полезно, а тебе нормальная еда нужна.
Я промолчала, ковыряя вилкой салат. Но ночью Витя ворочался и пил мезим.
— Скажи ей, — прошептала я в темноте. — Скажи, что нам не нужно готовить.
— Алин, она старается. Ей скучно одной днём. Не хочу обижать, — прошептал он в ответ.
Я отвернулась к стене. Это было первое маленькое предательство. Витя выбрал комфорт мамы, а не мое спокойствие и свое здоровье. Но это были только цветочки.
Часть 3. Операция «Уют»
На второй неделе она добралась до ванной.
Я вернулась домой и обнаружила, что мои баночки с кремами, масками и дорогими шампунями, которые я выстраивала в идеальном порядке, исчезли. Вместо них на полке красовалось хозяйственное мыло и какой-то дешевый порошок.
— Тамара Ивановна, где моя косметика? — голос дрогнул.
— Ой, да я там прибралась немного, — отозвалась она из гостиной, где смотрела сериал на полной громкости. — Столько склянок, пыль только собирают. Я всё в тазик под ванну сложила. Так просторнее.
Я зашла в ванную, вытащила таз. Мой крем за пять тысяч рублей лежал вверх дном, крышка треснула.
— Зачем? — спросила я Витю вечером. — Зачем она трогает мои вещи?
— Мам, ну правда, не надо убираться, — вяло сказал Витя за ужином.
— Я же помочь хочу! — тут же надула губы свекровь. — Алина работает, устает, а у меня времени вагон. Неблагодарные вы.
И снова Витя сдулся.
— Ладно, мам, спасибо. Просто... спроси в следующий раз.
Она не спросила. Она начала переставлять книги. «Эти скучные, корешки темные, я их во второй ряд убрала, а сюда вазочку поставила». Мои альбомы по искусству, редкие издания — всё было задвинуто, а на видном месте красовались её фарфоровые слоники, которых она привезла из своей квартиры («чтоб не разбили рабочие»).
Мой дом перестал быть моим. Я возвращалась не в крепость, а на минное поле. Я задерживалась на работе. Я пила кофе в машине перед подъездом, лишь бы оттянуть момент, когда ключ повернется в замке.
Часть 4. Тень бабушки
Конфликт перешел в холодную фазу, когда речь зашла о ремонте. Её ремонт в хрущевке затягивался. Бригада запила, потом не хватило плитки. Прошел месяц.
— Может, мне вообще к вам перебраться? — как бы в шутку сказала она за чаем. — Квартира большая, места много. А мою сдавать будем, деньги в семью.
У меня похолодело внутри.
— Нет, — отрезала я. Слишком резко.
Тамара Ивановна поджала губы.
— Конечно, куда уж нам, старикам. Мешаем. А ведь эта квартира, между прочим, могла бы и Вите достаться, если бы мы тогда с отцом не отказались от доли в приватизации в пользу... ну, неважно.
Она начала намекать, что я здесь — такая же гостья, как и она. Что квартира «наша», семейная. Но самое страшное началось, когда она добралась до святая святых — кабинета.
Там стоял бабушкин секретер. И старое вольтеровское кресло. Обивка на нем потерлась, но я не давала его перетягивать — оно хранило тепло бабушкиных рук. Я любила сидеть в нем с книгой.
— Убожество, — сказала Тамара Ивановна, проходя мимо открытой двери. — Клоповник. Выкинуть бы это всё на помойку, да поставить нормальный диван-кровать. Вдруг гости приедут? Или внуки пойдут? А у вас тут музей древностей.
— Это память, — тихо сказала я.
— Память в голове должна быть, а не в старых тряпках, — фыркнула она.
В тот вечер я впервые плакала в ванной, включив воду. Мне казалось, что она выживает из дома не меня, а дух моей бабушки. Ту интеллигентность, тишину и уважение, которые царили здесь всегда. Она заполняла пространство своей суетой, громким голосом и запахом жареного лука.
Часть 5. Предательство
Развязка приближалась неумолимо. Витя всё чаще задерживался на работе. Он трусил. Он видел, что происходит, но боялся маминых слез и сердечных приступов.
В пятницу я уехала в командировку на один день. Утром, целуя Витю, я попросила:
— Пожалуйста, проследи, чтобы она не входила в кабинет. Я там разложила документы для отчета, важные бумаги.
— Конечно, любимая. Не волнуйся.
Я вернулась в субботу днем. Раньше, чем планировала. В квартире было подозрительно тихо и светло. Слишком светло.
Я разулась и прошла в коридор. Дверь в кабинет была распахнута.
Я застыла на пороге.
Секретера не было. Кресла не было.
Комната была пуста, только посередине стояла гладильная доска свекрови и сушилка с её бельем.
— Витя! — мой крик, наверное, слышали соседи на первом этаже.
Из кухни выбежал испуганный муж, за ним, вытирая руки полотенцем, вышла Тамара Ивановна.
— Что случилось? Чего ты кричишь? — спросил Витя.
— Где мебель? Где бабушкино кресло? Где секретер?!
— А, это... — Тамара Ивановна улыбнулась, как ни в чем не бывало. — Так мы с Витей решили сюрприз тебе сделать! Вынесли этот хлам. Кресло — на помойку, там бомжи сразу забрали, а шкаф этот разваленный сосед с дачи заберет, он в коридоре стоит пока, тяжелый, зараза.
Я посмотрела на Витю. Он побледнел и отвел глаза.
— Мама сказала, что там жучок... что оно рассыпается... — промямлил он.
— Ты позволил ей выбросить вещи моей бабушки? — прошептала я.
— Алин, ну правда, старье же... Мы купим новое, современное...
Мир качнулся. Витя не просто не защитил меня. Он стал соучастником.
Часть 6. Точка невозврата
Я выбежала на лестничную площадку. Секретер, к счастью, стоял там, сиротливо прислоненный к мусоропроводу. Ящики были заклеены скотчем. Я обняла его полированный бок, как живого.
Слёзы душили. Я вернулась в квартиру. Теперь я была не просто расстроена. Я была в ярости. Холодной, расчетливой ярости.
Они стояли в коридоре. Тамара Ивановна уже начинала переходить в наступление:
— Нет, ты посмотри на неё, Витя! Истерику закатила из-за дров! Я тут спину гнула, таскала, порядок наводила, а она... Неблагодарная! Я мать! Я лучше знаю, что вам нужно!
Я прошла мимо нее, взяла ее пальто с вешалки и бросила его на пуфик.
— Собирайтесь, — сказала я.
— Что? — она опешила.
— Собирайтесь. Прямо сейчас. Вы уезжаете.
— Витя! — взвизгнула она. — Ты слышишь, что она говорит? Она мать твою гонит! Из дома твоего гонит!
— Это не его дом, — сказала я. — И не ваш.
И тогда прозвучала та фраза.
— Эту квартиру мне оставила бабушка, и твоей маме здесь делать нечего! Здесь мои правила. Если вам не нравится моя мебель, мои шторы и моя еда — живите там, где нравится. Но не здесь.
Витя попытался вмешаться:
— Алин, успокойся, ну куда она пойдет...
— В гостиницу. К сестре. В свою квартиру, мне плевать, что там с полами. Но через час её здесь не будет. Или не будет тебя, Витя. Выбирай.
Я смотрела на мужа. Это был момент истины. Если он сейчас выберет маму — наш брак окончен. Я была готова к этому. Я не могла больше жить в оккупации.
Витя посмотрел на красное лицо матери, потом на меня. На мои трясущиеся руки. На секретер, виднеющийся в проеме двери подъезда.
— Мам, — глухо сказал он. — Алина права. Ты перегнула. Собирайся. Я отвезу тебя к тете Любе.
Часть 7. Тишина после бури
Тамара Ивановна уходила театрально. С хватанием за сердце, с проклятиями, с криками «Ноги моей здесь больше не будет!». Витя молча носил сумки в машину.
Мы с соседом затащили секретер обратно. Я оттирала скотч и плакала.
Когда Витя вернулся, я сидела на полу в пустом кабинете.
Он сел рядом, не касаясь меня.
— Прости, — сказал он. — Я идиот. Я просто привык... привык, что она всегда давит, а проще уступить, чем спорить. Я не думал, что для тебя это так важно.
— Это мой дом, Вит, — сказала я. — Моя кожа. Когда она выбрасывала вещи, она выбрасывала меня. А ты стоял и смотрел.
— Я знаю. Я струсил. Больше этого не будет.
Мы спали в разных комнатах неделю. В квартире воцарилась тишина. Вернулись мои баночки в ванную, книги встали на места. Но радости не было. Было чувство вины — липкое, тяжелое. Всё-таки она пожилая женщина. Мать.
А через неделю позвонила тетя Люба, сестра свекрови.
— Алин, здравствуй, — голос у нее был строгий, но спокойный. — Вы там дров наломали. Но ты не переживай. Томка у меня. Я ей мозги-то вправила.
Оказалось, сестра устроила Тамаре Ивановне жесткую терапию реальностью.
— Я ей напомнила, — рассказывала тетя Люба, — как в 85-м году к ней свекровь приехала. И как Томка рыдала у меня на кухне, когда та её занавески порезала на тряпки. Она забыла, Алин. Память у людей короткая. Она искренне думала, что причиняет добро. А теперь сидит, ревет. Стыдно ей.
Часть 8. Свет в конце коридора
Прошел месяц. Ремонт у Тамары Ивановны закончился. Мы не общались. Витя ездил к ней, но возвращался молчаливый.
Я понимала: так нельзя. Худой мир лучше доброй ссоры, но мир на моих условиях.
В субботу я испекла пирог. По бабушкиному рецепту, с яблоками и корицей.
— Поехали? — спросила я Витю.
Он посмотрел на меня с надеждой и недоверием.
— Ты уверена?
— Нет. Но попробовать надо.
Мы приехали к ней. Квартира сияла свежим ремонтом. Тамара Ивановна открыла дверь, увидела нас и замерла. Она постарела за этот месяц. Спесь слетела.
— Мы тут... с пирогом, — сказала я, протягивая коробку.
Она мешкала секунду, потом отступила вглубь коридора.
— Проходите. Чайник как раз вскипел.
Мы сидели на кухне. Было неловко. Звенели ложечки.
— Хороший ремонт, мам, — сказал Витя.
— Да, — она кивнула. — Светло стало.
Потом она посмотрела на меня. Взгляд был колючий, но без прежней агрессии. Скорее оценивающий.
— Любка мне напомнила, — вдруг сказала она, глядя в чашку. — Про то кресло вольтеровское. У меня ведь тоже было... Трюмо. От мамы. А свекровь его на дачу увезла, пока я в роддоме была. Сказала — место занимает. Я тогда ее чуть не убила.
Она помолчала.
— Забыла я. Старая стала. Думала, я-то лучше знаю. А выходит, та же самая дура.
Извинений не прозвучало. Такие люди, как Тамара Ивановна, не умеют говорить «прости». Но это признание стоило тысячи извинений.
— Секретер мы отреставрировали, — мягко сказала я. — Он теперь как новый.
— Ну и слава богу, — буркнула она. — Только пыль с него вытирай почаще.
— Обязательно, — улыбнулась я.
Мы не стали лучшими подругами. Она все еще иногда ворчит, когда приходит в гости, но теперь она звонит перед визитом. И никогда, никогда больше не открывает мои шкафы.
Я отстояла свои границы, но, кажется, именно это заставило её меня уважать. А бабушкин секретер стоит на месте. И в нем теперь лежит не только бабушкина переписка, но и запасные ключи для свекрови. На всякий случай. Но только на всякий случай.