Бумага была теплой. Словно она только что вылезла из банкомата, хотя лежала во внутреннем кармане Витиного пиджака, наверное, полдня. Я нащупала её случайно — привычка, выработанная тридцатью годами брака: проверять карманы перед стиркой, чтобы не постирать паспорт или забытую заначку в сто рублей.
Но это были не сто рублей.
Я разгладила чек на кухонном столе, прямо поверх клеенки в цветочек, которую давно пора было менять, да все денег жалели. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в черные муравьиные строчки. «Остаток на счете: 1 024 000 рублей».
Сначала я подумала, что ошиблась в нулях. Протерла очки краем домашнего халата. Нет. Миллион. Миллион двадцать четыре тысячи.
В ушах зазвенело. Я опустилась на табуретку, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота.
Три года. Три проклятых года мы живем, считая каждую копейку. Я штопаю колготки, замазываю лаком стрелки. Виктор ходит в одной и той же куртке, у которой манжеты обтрепались до ниток. Мы не покупаем сыр дороже пятисот рублей за килограмм. Мы забыли вкус хорошего кофе. Когда у меня разболелся зуб, я месяц терпела и пила анальгин, потому что в бесплатной поликлинике очередь, а в платную — «дорого, Галочка, давай потерпим до получки».
И все это время у него лежал миллион?
Я посмотрела на чек, потом на свои руки — сухие, с пигментными пятнами, с обломанным ногтем на указательном пальце. Три года мы не были на море. «Галь, ну какое море, цены бешеные, давай на балконе позагораем», — говорил он, отводя глаза.
Дверь в прихожей хлопнула. Тяжелые шаги. Запах мазута и холодной улицы.
— Галь, я дома! Есть что поесть? А то на заводе в столовке опять капуста одна…
Он вошел на кухню, улыбаясь той своей усталой, виноватой улыбкой, которую я привыкла жалеть. Увидел меня. Увидел бумажку на столе. Улыбка сползла с его лица, как старая штукатурка.
— Откуда? — спросила я тихо, но голос сорвался на визг. — Откуда там миллион, Витя? Если мы три года даже на электричке на дачу к друзьям не ездим, потому что «дорого»? У кого ты воруешь? Или… у кого ты живешь?
ЧАСТЬ 1. ЧУЖОЙ ЧЕЛОВЕК
Виктор стоял в дверях кухни, не снимая ботинок. Грязь с подошвы таяла на линолеуме грязными лужицами, но мне было все равно. Обычно я бы закричала: «Куда в обуви!», но сейчас мир перевернулся.
Он смотрел на чек, потом на меня. В его глазах не было страха, только какая-то глухая, беспросветная усталость.
— Галя, это не то, — сказал он хрипло.
— Не то? — я вскочила, опрокинув табуретку. Грохот ударил по нервам. — Не то?! Вот цифры, Витя! Миллион! Мы сыну ипотеку помогали гасить, продали все, что можно было! Мы живем как нищие! Я на рынке торгуюсь за лишние десять рублей у бабок, а ты… Ты миллионер подпольный?
Он шагнул ко мне, протянул руку:
— Отдай.
— Не отдам! — я прижала чек к груди. — Это что? Это на черный день? Или на новую семью? У тебя кто-то есть, да? Молодая? Ей нужны деньги, а старая жена и в рваном халате походит?
— Прекрати истерику, — его голос стал жестким, чужим. Таким тоном он разговаривал с начальством по телефону, когда думал, что я не слышу. — Никого у меня нет. Это деньги… это целевые.
— Целевые? На что? На похороны мои?
— Галя!
— Что «Галя»?! Три года, Витя! Три года ты смотрел, как я экономлю на лекарствах!
Он молчал. Желваки на скулах ходили ходуном. Он выглядел постаревшим лет на десять за эту минуту. Седая щетина, мешки под глазами, въевшаяся в морщины чернота заводской пыли. Вдруг мне стало страшно. Я поняла, что совершенно не знаю человека, с которым прожила тридцать пять лет.
— Я не могу сейчас объяснить, — выдавил он. — Просто верь мне.
— Верить? — я рассмеялась, и это был страшный, лающий смех. — Я верила, когда ты говорил, что задерживаешься на сменах. Я верила, когда ты приходил без сил и падал в кровать. А ты, оказывается, копил. На что, Витя? На машину? На квартиру?
Он подошел к столу, взял стакан воды, выпил залпом. Руки у него дрожали.
— Я ухожу ночевать в гараж, — сказал он тихо. — Тебе надо остыть.
— Это тебе надо придумать правдоподобную ложь! — крикнула я ему в спину.
Он ушел. Я осталась одна в пустой квартире, где каждая вещь кричала о нашей бедности. Старый холодильник гудел, как трактор. Обои в коридоре, которые мы подклеивали скотчем. И этот чек. Миллион рублей. Цена моего доверия. Цена моей спокойной старости, которую у меня украли.
Я села и заплакала. Не от жалости к себе, а от ужаса. Если он способен скрывать такое, то на что еще он способен?
ЧАСТЬ 2. НАТАША
Ночь я не спала. Ворочалась на нашей двуспальной кровати, которая вдруг стала слишком огромной и холодной. В голове крутились варианты, один страшнее другого. Он играет в азартные игры? Он влез в криминал? Он продает детали с завода?
Утром я встала с чугунной головой. Позвонила на работу, сказала, что заболела. Врать было легко — голос и так дрожал.
Виктор не вернулся позавтракать. Это было нарушением ритуала. За тридцать лет он всегда приходил утром, даже если мы ссорились, чтобы молча съесть овсянку. Значит, дело серьезное.
Около десяти часов зазвонил домашний телефон. Ошиблись номером. Потом тишина. Я ходила из угла в угол, натыкаясь на мебель. Мне нужно было доказательство. Не просто чек, а понимание — зачем.
Я вспомнила про его старый планшет. Он лежал в ящике комода, Виктор редко им пользовался, предпочитал кнопочный телефон («Смартфоны эти для бездельников», — ворчал он), но иногда смотрел там карты дорог или объявления.
Планшет был разряжен. Я дрожащими руками воткнула зарядку. Ждала пять минут, пока загорится экран. Пароля не было.
Я зашла в историю браузера. Пусто. Он все стер.
Зашла в сообщения (там был привязан его ватсап, который он поставил «для работы», но почти не использовал).
Последняя переписка. Неделю назад.
Контакт: «Наташа Риелтор».
Сердце ухнуло куда-то в желудок. Риелтор. Значит, квартира. Он покупает квартиру. Кому? Нам? Нет, мы бы обсуждали. Мы каждую кастрюлю обсуждаем.
Я открыла чат.
Виктор: «Сумма почти собрана. Еще неделя».
Наташа Риелтор: «Виктор Петрович, хозяева торопят. Есть другой покупатель. Они хотят снести всё под ноль».
Виктор: «Не дайте продать. Я привезу наличные в субботу. Умоляю, Наталья Сергеевна».
Наташа Риелтор: «Жду до субботы. Только ради вас».
Суббота — это послезавтра.
«Хозяева торопят». «Снести всё под ноль».
Я отложила планшет. Руки похолодели. Квартира? Нет, в сообщении про снос. Дом? Участок?
Зачем ему дом? У нас была дача. Пять лет назад. Наша любимая дача в Сосновке, с яблоневым садом, который сажал еще его отец. Мы продали её, когда сын, Димка, разводился и делил ипотеку, ему нужны были деньги, чтобы не остаться на улице с внуком. Мы оторвали эту дачу от сердца. Виктор тогда посерел лицом, но подписал документы первым. «Сын важнее грядок», — сказал он тогда. И больше мы о даче не говорили. Это было табу.
А теперь он покупает какую-то развалюху? Тайком? Чтобы сбежать туда от меня? Или с этой… Наташей? «Ради вас», — пишет она. Конечно, ради него. С миллионом в кармане он теперь для любой Наташи жених завидный.
Я оделась. Злость вытеснила слезы. Я не буду сидеть и ждать, пока он «привезет наличные». Я выясню, что он задумал.
ЧАСТЬ 3. ЧЕМОДАНЫ
Вечером Виктор пришел. Он выглядел еще хуже, чем вчера. Под глазами залегли черные тени, руки в ссадинах. Видимо, действительно ночевал в гараже, спал в машине.
В коридоре стояли два чемодана. Мой старый, с которым я ездила в санаторий десять лет назад, и его спортивная сумка.
Он замер, увидев вещи.
— Это что? — тихо спросил он.
— Это развод, Витя, — я сидела на пуфике, держа спину неестественно прямо. Внутри все тряслось, но снаружи я была гранитом. — Я видела переписку. С Наташей.
Его брови поползли вверх.
— С какой Наташей?
— С риелтором! Не прикидывайся идиотом! Ты покупаешь дом. Тайком от жены. За миллион, который ты крысил из семьи три года! Пока я… — голос дрогнул, — пока я штопала тебе носки!
— Галя, ты не понимаешь…
— Я всё понимаю! Ты готовишь аэродром. Уходишь? Уходи. Но миллион этот мы поделим. Как совместно нажитое. Я тоже имею право на жизнь, Витя! Я тоже хочу… я не знаю… пальто новое купить! Зубы вставить нормальные!
Я сорвалась на крик. Слезы брызнули из глаз. Я ненавидела его сейчас. За его молчание, за его тайны, за то, что он заставил меня чувствовать себя старой, ненужной дурой.
Виктор молчал. Он смотрел на чемоданы, потом на меня. Медленно расстегнул куртку. Достал из кармана конверт. Тот самый, с деньгами. Швырнул его на тумбочку.
— Забирай, — сказал он глухо. — Подавись ты этим миллионом. Купи пальто. Зубы вставь.
Я замерла.
— А ты?
— А я пошел. Раз развод — значит развод.
Он развернулся к двери. Без вещей. Просто так.
В этом было что-то такое… обреченное. Словно он не просто уходил, а сдавался. Умирал.
— Стой! — крикнула я.
Он замер, рука на ручке двери.
— Куда ты эти деньги везти хотел? В субботу?
— Никуда уже, — он не оборачивался. — Не успел я.
— Куда, Витя?!
Он повернулся. В глазах стояли слезы. Я впервые за тридцать лет видела, как он плачет. Скупо, по-мужски, просто мокрые дорожки в пыльной щетине.
— В Сосновку, Галя. В Сосновку.
ПЕРЕСКАЗ СЛЕДУЮЩИХ СОБЫТИЙ
(Здесь история достигает своего эмоционального пика. Галина осознает, что название деревни — Сосновка — совпадает с местом, где была их старая дача. Она заставляет мужа объяснить всё).
Виктор признается, что все эти годы не мог простить себе продажу отцовского дома. Он узнал, что новые хозяева запустили участок и собираются продать его под снос застройщику, который хочет сравнять там всё с землей и поставить коттедж. Виктор договорился о выкупе. Цена была выше рыночной, но он был готов на всё.
Он работал в две смены. Таксовал по ночам (отсюда запах дешевого кофе и бензина, усталый вид). Он брался за ремонты квартир в выходные, говоря Гале, что помогает друзьям в гараже. Он экономил на обедах, ел пустую кашу, бросил курить, чтобы откладывать каждую сотню. Он хотел сделать ей сюрприз к годовщине — привезти на дачу, вручить ключи и сказать: «Мы дома».
Услышав это, Галина испытывает шок. Гнев сменяется жгучим стыдом. Она понимает, что все те лишения, которые она терпела, он терпел вдвойне, да еще и с грузом физического труда. "Наташа" оказывается просто пожилой женщиной-риелтором, которая жалела Виктора и тянула время перед продавцами.
Галина хватает пальто, хватает Виктора за рукав и говорит: «Поехали. Сейчас же». Они садятся в его старую машину и едут в ночь, под дождем, в ту самую Сосновку. По дороге они почти не говорят, но это молчание уже не враждебное, а напряженное, общее.
Они приезжают к участку. Темно, свет фар выхватывает знакомые ворота — покосившиеся, ржавые. За ними виднеется дом. Он выглядит темным, заброшенным, но родным.
ФИНАЛ. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Машина остановилась у ворот. Мотор чихнул и затих. Тишина обрушилась на нас, нарушаемая только стуком дождя по крыше и бешеным стуком моего сердца.
Виктор сидел, вцепившись в руль так, что костяшки побелели.
— Опоздали, наверное, — прошептал он. — Звонить надо было Наталье…
— Открывай, — скомандовала я, хотя голос дрожал.
Мы вышли под дождь. Я поежилась, накинув капюшон. Виктор подошел к калитке. Замок висел тот же самый, старый, амбарный, который мы вешали пять лет назад, уезжая отсюда навсегда. Я помню, как плакала тогда, закрывая его.
Виктор достал из кармана связку ключей. Не своих. Это были ключи, которые он, видимо, забрал у риелтора заранее под честное слово, или это были наши старые дубликаты? Он возился долго. Руки не слушались.
— Давай я, — я мягко отстранила его.
Вставила ключ. Поворот. Скрежет ржавчины, похожий на стон. Замок щелкнул.
Мы вошли во двор.
В свете фонарика с телефона я увидела наш сад. Яблони стояли заросшие, с дикими ветками, торчащими во все стороны, как нестриженые волосы. Трава по пояс. Беседка, которую Витя строил своими руками, покосилась, крыша провалилась.
Но дом стоял. Наш дом.
Виктор шел по участку, касаясь рукой стволов деревьев. Он гладил их, как живых существ.
— Живые, — бормотал он. — Антоновка живая. И Белый налив… Галя, смотри, куст смородины, твой любимый, уцелел.
Мы поднялись на крыльцо. Доски скрипели. Дверь открылась с трудом. Внутри пахло сыростью, пылью и… прошлым. Пахло нашим прошлым.
Мы прошли в кухню. Виктор посветил фонариком. На столе, под толстым слоем пыли, стояла забытая нами пять лет назад чашка с отбитой ручкой.
Я не выдержала. Обняла его. Крепко, до хруста костей. Прижалась лицом к его мокрой куртке, пахнущей мазутом и дождем.
— Дурак ты, Витя, — прошептала я сквозь слезы. — Какой же ты дурак. Зачем молчал? Мы бы вместе… Я бы тоже подрабатывала. Мы бы быстрее…
— Я хотел сам, — он гладил меня по голове, неумело, шершавой ладонью. — Я мужик, Галя. Я профукал дом, я должен был вернуть. Я хотел, чтобы ты приехала королевой, а не в эту разруху.
— Королевой… — я усмехнулась, вытирая лицо. — Посмотри на нас. Два пенсионера в сыром доме без света.
— Зато дома, — сказал он.
Он достал телефон, набрал номер. Включил громкую связь.
— Алло? Наталья Сергеевна? Да, это Виктор. Я на месте. Деньги у меня. Да. Завтра утром будем у нотариуса. Никому не отдавайте. Да, жена со мной. Жена согласна.
Он сбросил вызов. Посмотрел на меня виновато.
— Галь, только это… Денег на ремонт нет совсем. И на море опять не поедем. Миллион — это всё под чистую. Даже на бензин еле осталось.
— Плевать на море, — сказала я, оглядывая закопченный потолок. — У нас тут работы непочатый край. Крышу латать надо. Обои клеить. Сад в порядок приводить.
Я подошла к окну. Дождь кончался. Тучи расходились, и над темным лесом проглядывала полоска чистого, звездного неба.
Мы стояли в холодном, чужом и одновременно самом родном доме на земле. У нас не было денег, у нас болели спины, и впереди была тяжелая старость. Но я чувствовала такое спокойствие, какого не было все эти три года.
— Вить, — сказала я.
— А?
— А давай чайник поищем? Может, тут электричество не отрезали? Отметим покупку.
Он улыбнулся. Впервые за два дня — искренне, широко, той самой улыбкой, за которую я вышла за него замуж.
— Сейчас, Галочка. Сейчас всё наладим.
Свет в конце концов включился. Тусклая лампочка под потолком мигнула и загорелась, освещая наши счастливые, заплаканные лица. Мы были дома.