Спускаюсь на парковку и чувствую, что задыхаюсь. Весь мир, ступени уходят из-под ног, и я ничего не могу с этим поделать! Останавливаюсь в пролёте, тянет закурить, но я бросила много лет назад.
Тогда Грише не нравилась эта моя привычка, мы учились в институтах, и я была им очарована. Он настоял, обволок меня заботой, настойчивыми ухаживаниями. Я видела в нём настоящего мужчину, тыл, стену, способную решить все проблемы.
Стену, защищающую от возможных врагов, не подозревая, что однажды она придавит меня своей монолитной тяжестью.
Но я выберусь!
Достаю телефон. Сил ждать до дома нет, да его может там и не быть. Я должна услышать его немедленно!
Пойму, если станет юлить.
Нахожу его номер.
После измены я просто стёрла имя «Гриша, любимый», обозначив его кратким «м».
С маленькой буквы.
Просто номер на букву «м». Большего не заслужил.
Он ответил почти сразу. Ждал, значит.
Всё верно, получается: это его рук дело.
— Приезжай домой, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, чуждо. — Нам срочно надо поговорить. У меня неприятности в фирме.
Короткая пауза.
— Через час буду. Ничего не предпринимай, — отвечает он, и я слышу короткие гудки.
«Ничего не предпринимай» звучит как издёвка.
Мол, тебе уже ничто не поможет? Или это означает: я сам тебе скажу, что делать?
Ладно, решим.
Сажусь в машину и завожу двигатель. Слушаю его мерный гул, откидываюсь на подголовник и закрываю глаза.
Голова всё ещё идёт кругом.
Что я скажу ему?
Буду умолять отозвать церберов или молча приму его наказание? Какие козыри у меня остаются?
Никаких.
Только я сама.
И это уже не является козырем.
С таким, как Гриша, лучше договориться миром.
Но иногда мир означает капитуляцию. А я не готова. Наташка права: надо биться до последней капли крови.
И если Гриша пошёл войной, то и соблюдать договорённости я тоже не стану.
Я медленно выезжаю на улицу. Моросит дождь со снегом, превращая асфальт в чёрное зеркало с белыми крапинками на нём.
Я еду на автопилоте, не видя дороги, прокручиваю в голове все возможные сценарии нашего с Гришей разговора.
Мне всё так же хочется услышать его оправдания или заверения, что он тут не пи чём, хотя я никогда в то не поверю.
Я уже не понимаю, кому и когда верить!
Наташка говорит убедительно, но что-то в её словах мне слышится жадный, охочий до моего несчастья интерес. Интерес той, кто сама была на моём месте, и ничего не вышло.
Не помнила, как свернула в тесный проулок. Вот только что просто еду по проспекту, в голове стоит гул. Гул отчаяния.
А на встречную полосу заносит легковушку.
Всё случается так быстро, что я успеваю только крутануть руль резко вправо. И подумать, как всё это нелепо и быстро заканчивается.
Как в плохом кино.
Легковушку заносит на мокром асфальте, она летит на меня, каким-то чудом я уворачиваюсь, машины проходят по касательной.
Почти не чувствую удара, но срабатывает подушка безопасности.
Больно и шумно, меня откидывает назад, на сиденье, слышу визг тормозов. Удар в лицо почти неощутим, мне удаётся избежать серьёзных увечий, я замечаю это как-то вскользь, как бы со стороны.
Запах пороха и туман в голове.
Все сбегаются, слышны крики о вызове скорой.
Звон.
Вокруг голоса, много голосов, а я сижу и смотрю, как лобовое стекло покрывается паутиной трещин.
Я настолько отрешена от мира, что, мне кажется, время останавливается. С каждой секундой мир замедляется, чтобы однажды пойти вспять. Как маховик времени в детской сказке, что мы смотрели с детьми, когда им было шестнадцать.
Или даже меньше.
Я ловлю себя на мысли — если бы у меня был такой, что я предпочла: не допустить последней неудачной беременности или позволить Грише поддержать меня после неё? Сказать ему, что мне больно, научиться быть слабой?
Шипение пара радиатора вгоняет меня в сон, но я не позволяю себе в него провалиться.
Чувствую ремень безопасности на плече, смотрю на узор трещин на стекле.
Он так похож на карту моей жизни — бессмысленная паутина сломанных линий, неверных решений, ведущих в никуда.
— Вы в порядке? — спрашивает меня в который раз врач скорой. — Сможете идти? Нет, об этом нет и речи.
Пытаюсь отказаться от носилок, но меня чуть ли не силой укладывают на них.
Я хватаю сумочку. В ней телефон. Мне хочется позвонить мужу.
Услышать его голос, понять, что он почувствует, когда узнаёт.
Раздражение или станет волноваться?
Он сорвался домой, на встречу со мной, а я не приду. Не успела.
Может, это знак?
Я смотрю на потолок скорой и почти не слышу вопросов, обращённых ко мне.
Почти.
Потому что отвечать на них не хочу.
Я закрываю глаза, чтобы отдохнуть от назойливого света ламп на потолке кареты скорой помощи.
И проваливаюсь в сон.
Гриша
Я несусь в больницу с таким ощущением в горле, будто мир рушится, а я бегу по его обломкам.
Голос в её трубке, в трубке моей жены ей не принадлежит. Он чужой, холодный, официальный.
— Ваша жена попала в ДТП. Доставлена в госпиталь.
И адрес больницы, куда я могу привезти её вещи.
Я мчусь туда с одной мыслью: перевести её в другое место, где о Вике достойно позаботятся. Где мне могут максимально скоро, почти по мановению волшебной палочки вернуть её мне.
К счастью, потом она звонит сама. И всё же её голос тоже больше не её. Хриплый, чужой, с надрывом — да что там с ней случилось?!
Её голос не выходит у меня из головы.
— Всё в порядке. Лёгкий сотряс.
— Куда ты смотрела?!
— Неприятности в фирме, — кратко говорит она и вешает трубку.
Я злюсь на неё и на себя. Надо было приехать за ней. Надо было чтобы она сидела дома и никуда не ездила.
Надо было нанять ей водителя.
Эти «надо было» крутились в голове, что я даже просто отклонил пару звонков настойчивой Алины, которая в последнее время всё пыталась «вернуть меня». Обычно я отвечал ей жёстко, это хватило на два дня покоя.
Но сейчас не до этой глупой гадины.
И куда я смотрел, что с ней связался?!
Хотел сделать больно жене, и вот теперь, должно быть, ей действительно больно. А я так далеко!
Всё ещё далеко.
Неприятности в её фирме?
И я, дурак, подумал на финансовые проблемы, на какую-нибудь проверку, с которой смогу помочь своими связями. Сказал ей: «Ничего не предпринимай». Хотел, чтобы она не нервничала, пока я не приеду и не возьму всё на себя.
Ведь это и моё имущество, если подумать.
Вместе в горе и радости — брачные клятвы на все времена.
И вот теперь я еду, обгоняя машины, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть и мчаться вперёд, преодолевая расстояния за один миг. Чтобы только убедиться: она действительно почти в порядке.
Или скоро будет.
Неприятности в её фирме — какой, право, пустяк! Стоило из-за этого гнать машину!
Земля уходит из-под ног.
Всё, что я выстраивал годами — эту самую «стену», о которой она когда-то говорила, — рухнуло в одно мгновение.
Потому что если её не станет, если я потеряю её вот так, навсегда, то и стена не нужна, да и меня самого тоже как бы размажут. Как бы обнулят.
В приёмном отделении меня встречает запах антисептика и равнодушный взгляд медсестры.
Потребовались вечность и все мои дипломатические навыки, чтобы выяснить, где она. В каком отделении.
Я стараюсь проявлять спокойствие. Ради неё. Чтобы снова не обвинила, что действую напролом.
Сотрясение, ушибы, испуг, но, слава Богу, ничего серьёзного. Так говорит её врач, я выхватываю отдельные фразы, которые успокаивают натянутые нервы.
Она в сознании. Просто под наблюдением и терапией.
Разрешают к ней.
Я влетаю в палату, и дыхание перехватывает.
Она лежит на белой кровати, такая маленькая и беззащитная, с синяком на щеке и пустым взглядом, устремлённым в потолок.
И мне кажется, что время закольцевалось.
Я уже не понимаю, тогда я или сейчас. Потеряли ли мы младшего сына или уже прошло три года, и это другая палата, другой случай. Другая история.
Одно неизменно. Мне больно. А в её взгляде снова такая пропасть отчаяния, что я ощущаю в груди холодную сталь металла.
— Вик…— выдыхаю я, подходя к кровати и беря её холодную руку.
Она медленно переводит на меня взгляд, но словно не узнаёт. А потом в её глазах вспыхивает что-то жёсткое, колючее.
И меня прошибает: это сейчас. Тогда она просто замкнулась.
— Доволен? —шепчет она хрипло. — Это твоих рук дело? Проверка, а теперь вот… Добил? Ты знал, как для меня это важно. И решил наказать. Сколько ты меня будешь наказывать?
Меня будто обдают ледяной водой.
— Какая проверка? Вика, о чём ты?
— Не притворяйся! — она пытается приподняться, но я мягко удерживаю её за плечо.
Она сопротивляется, но недолго. Понимает, что в чём-то я всегда сильнее. В чём-то физическом, осязаемом.
Но когда она смотрит вот так. Бросает в глаза обвинения в каких-то бесчинствах, к которым я не имею отношения, я не нахожу что возразить.
Только виновный силён, когда ему бросают обвинения вот так в лицо. Потому что он готовился. Я же сейчас беззащитен.
— Эти люди из ФНС, они были не случайно! Ты наказал меня за то, что я решила строить свой бизнес? Что не отказываюсь от того, что мне важно? Что я построила, что меня вылечило от той боли? Наверное, я виновата, но не тебе меня наказывать!
Всё проясняется. По крайней мере, для меня.
Глупая, гордая, несчастная моя женщина.
Моя, именно моя, потому что, глядя сейчас на неё, как на птаху, попавшуюся в силки, но пытающуюся завоевать свободу пусть и высокой ценой, я ощущаю трепет.
Такой же, даже сильнее, чем тогда, когда мы были молоды. Когда ещё не родились наши дети. Когда она смотрела на меня распахнутыми от восхищения глазами.
И я мог целовать её, мог класть в свою постель, мог владеть ей безраздельно. И не понимать до конца своего счастья.
— Ты и твоя Алина. Ты надумал подарить ей мою фирму? — ахает она и плачет. Молча.
Она всё перевернула в своей голове.
— Вика, слушай меня, — я наклоняюсь к ней, глядя прямо в глаза, чтобы она понимала каждое слово.
Больше никаких недомолвок! Никаких замалчиваний!
То, что было между нами три года назад, не должно повториться. Возможно, я всё чаще думаю об этом, бо́льшая часть вины лежит на мне.
Я должен был с ней говорить, но это трудно! Особенно когда натыкаешься на стену молчания.
И всё же лучше так, чем смотреть, как мы умираем.
— Я не имею никакого отношения к этой проверке. Верь мне, Вика. Вряд ли это чистая случайность, скорее чья-то «наводка» или плановая выборочка. Я бы никогда… Никогда не стал бы так мстить тебе. Тем более так.
— Но ты говорил...
— Говорить мог. Сделать тебе больно ещё раз — нет. Потому что мне самому плох от всего этого, уж поверь.
Она смотрит и верит. И я держу её за руку, согревая холодные пальцы своим дыханием. Как тогда, когда мы студентами встречались в кафе зимним вечером.
Потом мне казалось глупым.
Теперь я понимаю: я сам поглупел. Перестал ценить то, что было между нами. Как она перестала это хранить.
Она смотрит на меня с лёгким недоверием, ищет в моих глазах ложь.
— Ты сказал «ничего не предпринимай».
— Потому что я люблю тебя, дурочка! — срываюсь я, сжимая её руку. — Потому что хотел сам во всём разобраться и помочь! Я же твоя стена, помнишь? Да, мы в ссоре, да, ты ушла, но я не перестал быть твоей стеной! Стены не падают, даже если от них отошли.
Слёзы медленно текут по её щекам. Она отворачивается к стене, мягко высвобождая руку.
Это не конец. Она не отталкивает. Она берёт паузу.
Нам всем нужна пауза.
— Я так испугалась… — еле слышно шепчет она.
И недоговаривает, чего именно. Чего больше.
Но мне и надо. Я понимаю.
Например то, что все наши амбиции, обиды и гордость — ничто по сравнению с хрупкостью её жизни, которую я едва не потерял.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Твоя (не)верность. Семья вопреки", Агата Чернышова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6 | Часть 7 | Часть 8 | Часть 9
Часть 10 - продолжение