Гриша
Я прихожу первым. Занимаю выгодную позицию, чтобы видеть её, когда она только переступит порог.
В углу, у старого камина, я его запомнил.
Как и её смех в тот вечер. Она стояла, запрокинув голову, и в глазах плавали огоньки от свечей. Сейчас камин холоден, а свечи — декоративные, электрические.
Фальшивые, как и всё вокруг.
Я заказываю её любимое вино. Она не приедет за рулём, знает, что будет нервничать.
Несмотря ни на что, Вика гораздо более прагматична, чем хочет казаться.
Без трёх минут.
Она всегда опаздывает минуты на три.
Я приказываю разлить вино по бокалам, хочу, чтобы она видела: я всё про неё знаю. Я её жду.
Но ожидание сегодня затягивается.
Четыре минуты. Пять.
Я опустошаю свой бокал наполовину. Её стоит на столе полным. Как насмешка.
Что, если не придёт?
Я начинаю злиться.
Внутри всё сжимается в тугой, колючий комок.
Я представлял эту встречу последние несколько часов.
Просто так, для развлечения.
Два сценария. Первый — она начинает меня умолять оставить ей бизнес. Второй — пытается воззвать к моему чувству вины.
Возможно, даже сделает уступку: скажет, что понимает, что есть и её вина. Но моя больше.
Конечно.
Она оттолкнула меня своей холодностью, своим облегчением после потери последнего ребёнка, будто это было то, на что она могла втайне надеяться.
Теперь — попытается договориться.
Когда дело — труба, противники всегда стараются устроить торг.
И вот она появляется.
В маленьком чёрном платье, будто пришла в театр, на свидание или похороны. Похороны вернее.
Платье строгое, чуть выше колена, я кидаю взгляд на её острые худые колени, вспоминаю, как любил класть на них руку, и перестаю думать о том.
Какой бы обольстительной Вика ни казалась, как бы не старалась меня растрогать, я помню: это игра. Всё в ней — игра.
Она холодна, как Снежная королева.
Не смотрит по сторонам, идёт прямиком к столику.
Садится напротив, кивает. Холодно, на лице маска — красивая, выточенная изо льда каждая черта её лица, в глазах — желание плеснуть в меня бокалом вина. Но маска не даёт трещину.
Она даже и не понимает, что именно это я ненавижу в ней больше прочего — холодный расчёт. Стылые руки с идеальным французским маникюром.
Она ненавидит полутона.
К вину, конечно, не притрагивается. Поднимает чуть заметно бровь, как бы говоря: «Ты уже выпил?! Я так и знала!»
— Зачем здесь?
— А почему бы нет?
Вот так. Сразу в лоб.
Схватка.
Я весь подбираюсь, чувствую запах скорой крови.
Без предисловий даже лучше.
Она всегда хотела доказать всем, что не слабая.
Я с радостью верну ей её предназначение.
До того, как всё кончится. Между нами.
Зачем мне это? Наверное, я и сам сейчас не знаю правильного ответа. Искреннего..
Но нужно. Просто вернуть ту Вику, которую любил и которая любила меня!
Она молчит и смотрит куда-то в сторону, лишь бы не смотреть на меня. Строит из себя жертву, и мне хочется привлечь её внимание.
Жёстко, громко стукнуть кулаком по столу, рыкнуть: «Опомнись! Мы же любили друг друга. Ты тоже хотела этого ребёнка! Говорила так, гладила живот».
Но я холоден. Сжимаю пальцы под столом на коленях.
— Ты приняла решение раньше? Хорошо, — начинаю я, откидываясь на спинку стула. Мой голос звучит наигранно для меня самого. Примирительно. Слащаво, будто мы читаем по бумажке слова чужих ролей. — Я рад, что ты тоже решила оставить все наши «разногласия» в прошлом. Как кошмарный сон. Мы построим всё заново, но по-другому. Алины, считай, больше нет.
Мне нравится, что она вздрагивает при упоминании её имени. Мне оно и самому даётся с трудом, будто в нём заключено проклятие.
Я зашёл слишком далеко. Не стоило приводить её к нам, но…
Что было, того не вернуть.
— Гриша, — она говорит, и я слушаю звуки её голоса. Пытаюсь понять, чем они во мне откликаются. Помимо наслаждения собственной победой, в которой не сомневаюсь. — Хватит. Не надо этих сказок.
Она говорит, но в голосе нет ни злости, ни обиды. Но я хорошо её знаю: она смертельно меня ненавидит. Пройдёт. Со мной же прошло!
И это усталое презрение в её лице развеется без следа. Я верну Вику, хотя бы на время. Прежнюю, домашнюю.
— Я не прошу тебя с ней порывать, можешь и дальше таскаться по мотелям. И мы не будем ничего строить. Ты сам всё уничтожил. Я пришла с другим. Отпусти меня. Ради нашего общего прошлого. Ради детей. Просто отпусти.
Замолкает, будто собирается с силами. Я молчу. Пусть выскажется.
А мне достанет удовольствия разрушить её фантазии, как когда-то она безжалостно уничтожила мои. О нашем доме, о нашей жизни.
— Давай разведёмся цивилизованно, без скандалов. Между нами давно всё кончено.
Тут она делает паузу. Я знаю, о чём думает: «После смерти последнего ребёнка».
— Если оставишь Наташку, меня и фирму в покое, я ничего не скажу о тебе и этой… детям. Просто устали друг от друга. Это моё условие.
Внутри всё обрывается. Я жду, пока официант положит перед нами блюда. Томлёная говядина с овощами на гриле.
Её любимое. И десерт — тирамису. Но десерт будет позже.
Я помню её вкусы, а она долго игнорировала мои.
Ничего.
Пройдёт.
И пусть ты выбрала войну, тебе в ней не выиграть.
Хотя ты готова отважно сражаться, я это вижу по жёстким складкам возле твоего накрашенного рта.
До последнего. Готова сжечь всё, лишь бы не сдаться мне.
Ласковое чувство, коснувшееся души, как лёгкое пёрышко, слетает, обнажая желание уничтожить.
Не физически, но морально.
Уничтожить эту жестокую змею, которая украла мою Вику.
Я чувствую, как каменеют мускулы на моих щеках.
Медленно отодвигаю недопитый бокал с вином.
Игра окончена.
Пора перейти к обсуждению условий твоей сдачи. Безоговорочной капитуляции.
— Отпустить? — мои губы растягиваются в холодной усмешке. Голос становится тише. Я умею говорить так, чтобы слушали и слышали. Понимали смысл. — Ты серьёзно? После всего, что я тебе сказал сегодня? С чего ты взяла, что я поменял мнение? Просто дать тебе уйти, нет, Вика. Зачем мне это, спросишь ты? Потому что я хочу, чтобы рядом была жена, надёжный тыл. Ты же помнишь клятвы: вместе в печали и радости? Мы оба совершили непростительные ошибки, значит, зачтено. И считай, я просто не хочу, чтобы мои конкуренты, клиенты, вся эта солидная шушера, шептались, что от меня ушла жена. Что я оказался настолько никчёмным, что она променяла меня на свою конторку.
Я вижу, как она бледнеет. Не притронулась к еде, будто в ней был яд.
Но яд был в моих словах.
Она бледнеет и дрожит не от страха.
От ярости.
Ненависти. И это заводит меня ещё сильнее.
Она снова заводит меня, как в молодости.
— Нет, милая, — продолжаю я, отчеканивая каждое слово. — Никто никого не отпускает. Никто ничего не говорит детям, не стоит их вмешивать в наши отношения, у них своя жизнь. А ты останешься моей женой. Будешь улыбаться на корпоративах, сопровождать меня и ластиться на людях. Принимать поздравления и устраивать приёмы в наши годовщины. Мы снова станем образцовой парой. По крайней мере, пока. А что касается твоего условия…
Тут я делаю паузу. Усмехаюсь.
Я не верю, что она всерьёз верит, что я пойду на попятный.
Может, захотела увидеться? Или готовит «почётное отступление»?
— Твоё условие ничего не стоит. Я знаю, ты не скажешь ничего детям. Слишком горда. Слишком бережёшь их покой. И ты знаешь, что это только причинит им боль, но не разделит твою. Фирма твоей подруги, твоя фирма — мой страховочный полис. Пока ты ведёшь себя хорошо, с ней ничего не случится. Можешь даже продолжать числиться партнёром, но сделаешь генеральную доверенность на Наташу. Или на меня. И как только ты чихнёшь в сторону развода — конкуренты получат всех твоих клиентов на блюдечке с золотой каёмочкой. А я сделаю так, что твоя фирма разорится. И вы продадите за долги всё. До последнего стула, на котором ещё недавно восседал.
Она молчит.
Смотрит широко раскрытыми глазами. И в них я вижу, наконец, не лёд, а живую эмоцию. Шок. Боль. Неверие, отрицание.
Ту самую боль, которую я не видел в ней после потери ребёнка.
И меня самого почти выворачивает от этого открытия!
Но сердце бьётся чаще от ощущения этой дикой, уродливой власти над Викой!
Которая почти перестала быть моей.
— Ты… Настоящее чудовище! Не знаю, как я жила с тобой все эти годы, — шепчешь ты, желая задеть меня словами.
— Нет, — поправляю я, отправляя в рот кусок говядины. Он тает во рту, наполняя меня сытостью довольного хищника. Снова беру бокал, делаю глоток. Вино горчит, но и это пройдёт. — Я твой муж. И так будет, пока я того хочу. Выпей вина, Вика. Расслабься. Оно дорогое, твоё любимое. Ты же любишь дорогие вещи…
***
Я не помню, как осушила свой бокал. Как добралась до дома. Почти сбежала, словно Гриша мог меня настичь. Скрутить и заставить исполнять обязанности жены прямо там!
Глупо!
Я глупа.
А он — нет.
Палец зависает над контактом «Алексей Петрович Горенов». Тот самый всесильный покровитель.
Он обещал помочь. Он может помочь. А то, что у всего есть цена, я знаю. Деловой человек сразу оговаривает условия сделки.
И всё же я понимаю: этот номер — последняя черта. Точка невозврата.
Пожарный выход, которым нельзя воспользоваться без крайней необходимости.
Потому что когда ты выйдешь наружу, дверь захлопнется. Обратного пути не будет.
И всё же я набираю номер, рассчитывая, что абоненту не до меня.
Я знаю, что он захочет.
Его мурлыкающий голос в трубке, полный намёков, звучит у меня в голове, вибрирует в груди: «Конечно, Виктория Семёновна. Я могу это уладить. Предлагаю обсудить детали за ужином. Вы любите морепродукты?»
Я чувствую тошнотворный привкус унижения.
Поменять одну кабалу на другую?
Но что мне остаётся? Простить мужа, заткнуться и делать вид, что я ему благодарна? За то, что он разрушил мою жизнь!
Смотреть, как Гриша методично уничтожает всё то, что я создала, да ещё ложиться к нему в постель и мурлыкать от удовольствия?
Меня передёргивает.
Я делаю глубокий вдох и решаюсь.
Разговор выходит короткий.
Алексей предсказуемо любезен, предупредителен.
Предсказуемо двусмысленен.
Он напоминает мне сытого кота, понимающего, что можно и поиграть с мышкой, прежде чем её съесть.
Она никуда не убежит.
Алексей соглашается «надавить» на наших конкурентов, «убедить» их отказаться от идеи использовать наших клиентов. Хотя бы в этот раз.
Всё это я слышу через его слова: «решить проблему», «найти общее решение, устраивающее всех, дело лишь в цене, которую вы готовы заплатить за услугу».
И первый платёж по кредиту его доверия — ужин.
— Обсудим детали в неформальной обстановке. Вы слишком напряжены для конструктивного диалога.
Я борюсь со рвотным рефлексом. И соглашаюсь.
Голос не подводит, звучит естественно.
Вешаю трубку и понимаю, что дрожу.
Набираю Наташке.
Она тоже ждёт моего звонка, моего решения.
И она лучше прочих знает, что я его уже приняла.
— Если бы я могла, сама бы с ним пошла ужинать, — говорит, и в его голосе нет сочувствия.
Я чувствую холодную ярость на том конце трубки.
— Как там благодетель? До него уже, конечно, дошли слухи, что у нас проблемы.
Её голос режет стеклом. Она вроде сочувствует, но в то же время я ощущаю в ней некое злорадство. Мол, я прошла через развод, через измену, через вид чужой страсти, теперь — твоя очередь.
Больно, но такова цена. Отрезать что-то, вырывать от себя с мясом — всегда через боль. Через кровь.
Знает она и то, что с такой раной никто не помощник. Никто не в силах понять.
— Не драматизируй пока. Посмотришь на месте, что и как.
Я молчу. Не в силах ничего из себя выдавить.
— Хватит, Вика! — голос её срывается. — Я больше не могу крутиться как уж на сковородке. И сидеть на двух стульях! Выбери уже! Ибо ты продолжаешь грязную игру с мужем, пытаясь сохранить фасад семьи, который уже рассыпался в прах. Тогда мы уже прощаемся. Он сам так решил. Ты продаёшь долю мне по той цене, что я смогу выцепить из активов, а я уже постараюсь спасти то, что осталось. Либо… — она делает паузу, — либо ты становишься железной леди. Делаешь то, что должно. И спасаешь нас бизнес. Да, возможно, опустившись на уровень этой грязи. Выбирай. Сейчас, Вика.
Её слова падают как камни. Выбора нет. Его не было с той секунды, когда я застала мужа с Алиной в своей постели. Когда он начал угрожать мне и ставить ультиматум.
— Я выбираю бизнес, — слышу я свой голос, чужой и плоский. — Я иду сегодня на ужин с Гореновым.
Ресторан «Лебединый крик» был широко известен в узких кругах.
Пафосно, дорого, искусственно.
Мой муж любил бывать здесь и всё время что-то критиковать. Но говорил, что деловые встречи всегда проходят гладко именно здесь.
Где для того, чтобы попасть, надо иметь карточку элитного автомобильного клуба или приглашение.
Конечно, Алексей Петрович выбрал именно это место.
Я бы хотела отказаться, но не в моих условиях было выбирать.
За мной заехала его машина.
Чёрный седан с тонированными стёклами скользит по мокрому асфальту бесшумно, как призрак.
Я сижу одна на заднем сиденье, одетая в другое маленькое чёрное платье с открытыми плечами, поверх элегантное пальто. Платье стоит столько же, сколько чек в этом ресторане на обильный ужин.
Недорого, по сути.
Я же и вовсе ощущаю себя дешёвкой.
В руке зажат клатч, в нём — помада, телефон, ключи. И чувство надвигающейся гибели
Шофёр молчит, он просто продолжение этой шикарной машины.
И мне не хочется знать, что он думает о таких, как я.
Скольких возил в ресторан к шефу!
Время от времени смотрю на телефон. Звонков нет.
Гриша уже сказал всё, что должен был. Остался один день до окончания того срока, который он мне поставил.
Так что Наташка права: нет выбора.
Наконец, приехали.
«Лебединый крик».
Золочёная надпись, кованая решётка, швейцар с пустыми глазами.
Всё кричит о деньгах и власти.
О том, что сейчас я нахожусь не в своей тарелке.
Меня провожают в зал.
Алексей Петрович уже сидит за столиком в глубине зала, в уютной нише. Он выбрал такое место, где всем его видно. Решил похвастаться мной?
Мог бы выбрать ту, с полупрозрачной ширмой.
Он встаёт, встречая меня довольной, широкой улыбкой.
— Виктория Семёновна! Вы обворожительны, как всегда.
Его рука, тёплая и мясистая, пожимает мою, задерживаясь чуть дольше необходимого.
Улыбка приклеена к моему лицу. Я как уродец или клоун, которому красной помадой нарисовали оскал!
Но Алексей этого не замечает. Вернее, не так.
Ему плевать на мои чувства. На всё, кроме моего тела, на которое он беззастенчиво пялится.
Я сажусь напротив.
Он уже заказал игристого.
Изумрудная бутылка стоит в серебряном ведёрке со льдом.
Он сам наливает мне, его взгляд тяжёлый, оценивающий, заставляет ноги неметь.
Я смотрю на него и себя словно со стороны.
— За новые возможности, — произносит он чокаясь.
Его бокал звякает о мой.
Я делаю крошечный глоток.
Пузырьки щекочут нёбо, но я не чувствую вкуса.
Только комок к горлу.
Он говорит о чём-то — о политике, искусстве, о дорогих курортах. Чтобы показать пропасть между нами или впечатлить, мне неважно. Мне плевать.
И всё же я киваю, поддакиваю, улыбаюсь, но не слышу ни слова.
Всё сливается в белый шум.
Всё моё существо напряжено, как струна.
Я ощущаю себя китом, выброшенным на берег. Выбросившимся по доброй воле.
Или по чужой, злой.
Я снова думаю о муже и его предательстве.
Даже сейчас веду с ним мысленный диалог.
Это благодаря ему я сейчас как дичь на привязи. По мановению руки охотника верёвку ослабят, чтобы она взлетела, а он произведёт контрольный выстрел.
В меня.
И вот когда официант уносит закуски, решаюсь перейти к делу.
— Алексей Петрович, я бы хотела поговорить о моём деле. Вы сказали по телефону, что можете помочь.
Он оставляет бокал, прищуривается, будто оценивает, сколько правды может сказать.
Улыбка становится хищной, идеально ухоженные руки лежат на столе.
— Всё можно уладить, Виктория Семёновна. Вика, вы не против? Если мы поладим, то уже через пару дней конкуренты и не посмотрят в вашу сторону. Я поговорю с нужными людьми, но, сами понимаете, это будет стоить. Денег или определённых услуг.
Облегчение, острое и пьянящее и страх, почти осязаемый за плечом, шепчущий на ухо: «Остановись», на мгновение борются во мне.
— Спасибо, — шепчу, понимая, что надо выбирать. Деньги, которых у меня нет, нет нужной такому человеку суммы, или…
— Я уверен, мы поладим. Договоримся.
Голос его мягкий, ладонь влажная, тяжёлая ложится поверх моей.
— Наша дружба только начинается. Вы такая… сильная женщина. Это манит, на это интересно смотреть. Как сильный карабкается. Сильный и одновременно… такой хрупкий. Красивая бабочка.
Он произносит последние слова почти мурлыкающим тоном.
— Но и сильным порой нужна поддержка.
Руки не убирает, и я всё сильнее чувствую, что жалею. Что пришла, что поддалась лёгкому пути. Наверное, надо было побороться.
— Сильное плечо для красивой женщины.
Я замираю и смотрю на Алексея, как кролик на удава.
Его палец медленно водит по моему запястью.
Меня начинает тошнить.
Пытаюсь незаметно отодвинуть руку, но он держит крепко.
И в это момент, будто кто толкает в плечо, касается щеки, говорит: «Посмотри». Шепчет, как змей искуситель, предчувствуя своё полное и безоговорочное торжество.
И я смотрю поверх плеча Алексея. Мой взгляд скользит и застревает у входа в зал.
И я вижу своего мужа.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Твоя (не)верность. Семья вопреки", Агата Чернышова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5
Часть 6 - продолжение