Он тоже смотрит в мою сторону. На меня.
Нет никакого сомнения — видит.
ОН.
Гриша.
Стоит один, без Алины, в пальто, вероятно, с изморосью на плечах.
Он только что вошёл.
Его взгляд цепкий, холодный не оставляет мне никаких иллюзий — он пришёл ради меня. Посмотреть.
И он видит не только меня, но и Алексея Петровича. И его руку поверх моей руки.
Наши глаза встречаются.
Всего на секунду.
В его не гнев, не ревность.
Чистейшее, безразличное презрение, от которого, чувствую, не отмыться.
Он смотрит на меня, как на что-то, что прилипло к подошве.
Затем угол его губ дёргается в коротком, беззвучном хмыканье. Этот звук, которого не было, я услышала кожей — он прозвучал внутри меня ледяным эхом.
Он поворачивается к стойке администратора, бросает на стойку меню, которое держал в руке, с таким видом, будто вытирает о него пальцы.
Разворачивается и уходит. Более не смотрит в мою сторону.
Так же быстро и бесшумно, как появился, уходит, и мне становится физически больно.
Словно он не взглядом, а настоящим кулаком ударил меня под дых.
Воздух выходит из лёгких с тихим свистом, и я не могу вдохнуть. В глазах темнеет.
Брошенная книжка меню.
Этот простой, бытовой жест был полон такого окончательного, тотального отвращения, что у меня перехватывает дыхание.
Это было хуже крика, хуже скандала. Это был приговор. Мне, этому ресторану, этой ситуации — всему, что я теперь собой олицетворяю.
Рука Алексея Петровича, тёплая и влажная, сжимает мою, пытаясь вернуть к реальности.
— Виктория? Вы в порядке? Вы побледнели. — Его голос доносится будто из-под толстого слоя воды.
Я выдёргиваю руку, как от ожога, встаю так резко, что стул с оглушительным грохотом отъезжает назад, рискуя опрокинуться. Звук ножек по паркету режет тишину зала.
— Простите… у меня… внезапно голова раскалывается. Мигрень. Мне нужно… мне нужно домой. — Я ловлю себя на том, что почти задыхаюсь, слова вылетают отрывисто, бессвязно.
Я не смотрю на него. Я не могу.
Я не смотрю ни на кого из этих сытых, безразличных лиц. Всё моё существо кричит о необходимости бежать.
Сейчас. Немедленно.
Я почти бегу к выходу, чувствуя на спине его удивлённый, а затем стремительно холодеющий взгляд.
Я сорвала сделку. Я всё испортила.
Мысль об этом бьётся в висках в такт бешено стучащему сердцу, но она кажется такой далёкой, такой неважной по сравнению с тем, что только что произошло.
Но я не могу сидеть там, под прицелом того леденящего презрения, что было в глазах моего мужа.
Этот взгляд обжёг меня изнутри, выжег всё — и остатки надежды, и злость, и даже это унизительное отчаяние. Он оставил после себя лишь горькую, чёрную золу стыда.
Он показал мне, кем я стала в этой грязной войне. И это зрелище оказалось невыносимым. Я не выдержала его. Не выдержала самой себя.
Добралась до дома на такси. И снова ночь превращается в очередное самобичевание.
Я отключаю телефон, чтобы никто не звонил. Не нашёл. Не спросил.
Знаю, что Наташка ждёт результата, но мне сейчас не хочется с ней препираться. Объяснять то, что нельзя объяснить. То, что она не захочет понять и с чем не захочет мириться.
Я вообще сейчас не желаю думать о ней, о бизнесе, даже о муже. Своём. С которым почти не связана, и с которым у меня не только общее имущество и прошлое.
С чего меня так задело его презрение?
Я и сама не могу ответить на этот вопрос. Память тела, совесть, принципы.
Засыпаю так же внезапно, как и просыпаюсь. Снова ощущение толчка. Какое-то дурацкое чувство, что сейчас он придёт.
И когда раздаётся звонок, почти не удивляюсь. Девять утра.
Хмурое осенне утро — прекрасная декорация для очередного семейного скандала.
Не смотрю в глазок. Знание, токсичное, тяжёлое, гнездится в центре живота над пупком.
Это, конечно, он. Я открываю, приготовившись смело смотреть ему в глаза.
Не оправдываться, но холодно встретить все упрёки.
Он стоит на пороге и смотрит на меня не как гость, а как хозяин, вернувшийся домой, на нерадивую прислугу.
Вернулся в свои владения. Угодья.
В его позе, во взгляде — та самая властная уверенность, что всегда заставляла меня внутренне сжиматься. И гордиться тем, что он меня защищает.
Что мы в одной лодке.
Которая разбилась о быт и его измену.
— Хватит этого цирка, Вика. Я вернулся домой. И только, — говорит он, переступая порог без разрешения.
Его плечо легонько задевает моё, совсем чуть-чуть, как бы извинясь: здесь узко, нам двоим тесно в некогда просторной прихожей.
Он разувается и проходит в гостиную, окидывает комнату оценивающим взглядом, будто хочет убедиться: я ничего не поменяла.
Всё так, как он привык.
— Согласна покончить с истериками и дурацкими попытками вызвать мою ревность?
Истериками. Он говорит так, будто моя боль от его предательства — женский каприз, связанный с месячными кровями.
Или с мигренью.
Или с нежеланием выполнять супружеский долг.
— С чего ты решил, что мне интересна твоя ревность? — вскипаю я, и в моей ярости выплёскивается вся обида. — Я говорю тебе ещё раз — уходи.
Сжимаю кулаки, чтобы скрыть дрожь в руках. Чтобы он снова не обвинил меня в пустой «истерике».
Рядом с ним я чувствую себя в своей же квартире загнанным зверем. Перед дрессировщиком.
— Немедленно, слышишь? Убирайся к своей… девочке. Молодому телу. Ты мне противен после всего.
— Это пройдёт, — спокойно говорит он, не двигаясь с места.
— С чего ты решил? — вдруг обескураженно спрашиваю я, понимая, что готова разреветься. Даже перед ним.
Мне надоело быть сильной, но не выбора.
Однако хочется знать, за что он так со мной?!
Он медленно подходит, кладёт руки мне на плечи, как всегда, делал, когда хотел успокоить.
Прошлое, настоящее вдруг всё скручивается и смешивается в какую-то дьявольскую спираль.
«Я здесь, с тобой. Я на твоей стороне», — говорит жест, а глаза его остаются настороженными. Взгляд кричит: «Моя-чужая».
И я совсем перестаю что-либо понимать.
Это я развожусь с ним, а не он со мной!
— Я же смог пересилить себя ради нашего прошлого. И ты сможешь.
— Когда это ты пересиливал себя?
Взгляд Гриши становится холодным. Торжествующим.
— Когда увидел облегчение на твоём лице после смерти нашего последнего ребёнка.
Я чувствую себя так, будто мне ударили под дых. Не могу дышать. Не хочу.
Не надо объяснять. Так вот, значит, что!
— Ты считаешь, я хотела его смерти? Это был несчастный случай! Преждевременные роды! Не моя вина, что он не выжил!
Ощущаю, как земля уходит из-под ног.
Словно он не словами, а физически обрушил на меня тяжесть вины. Весь груз своего многолетнего молчания.
Я-то считала, что мы справились! Гордилась, что выстояли.
— Твоя вина? Мне хочется верить, что ты берегла себя, как могла. Хотя и работала допоздна.
Его голос становится тише, но от этого мне ещё страшнее. Я боюсь не своего мужа, а того, что он сейчас скажет.
Скажет мне в лицо, не снимая рук с моих плеч.
Он не кричит, и мне почти жаль. Всё внутри сжимается в комок, я вдруг окунаюсь в те кошмарные дни, только теперь без него. Без его поддержки, которую ощущала спиной.
А он продолжает добивать меня.
— Ты даже не плакала, Вика. Ни одной слезинки. Ты смотрела в потолок в той палате с таким облегчением, что мне захотелось, впервые, ударить тебя. Я наказывал себя за это чувство, но не мог забыть. Твой взгляд.
Облегчение в нём. Ты как будто избавилась от проблемы. А это был наш ребёнок, сын, Вика!
Каждое слово — нож.
Глупый, детский, истеричный лепет про «несчастный случай» застревает у меня в горле.
Не надо объяснять.
Не поймёт. Он не видит!
И ничего не понимает.
Как вообще я прожила бок о бок с человеком, который не понял моё тогдашнее состояние?
Ощущения, что тебя вынули. Что тебя больше нет!
Казнили, выпотрошили, а ты всё ещё здесь, хотя должна быть нигде!
— Я не была готова, — выдавливаю, наконец.
Он понимает по-своему.
— К бессонным ночам, пелёнкам, крикам? К чему, Вика?
Отпускает и отходит.
Поворачивается ко мне спиной, и я вижу взбухшие, напряжённые мышцы плеч. Я должна найти в себе силы, объяснить.
Или упрекнуть, что он так занимался своим горем, что не понял: я пропадаю. Я падаю на дно, хотя внешне лежу и разговариваю. Хожу и что-то делаю.
Но меня нет. Настоящая «я» заперта в клетке. И кричит, взывает о помощи.
Дети тоже тогда не поняли, но их я винила меньше. Они молоды. Они тоже считали, что сорок лет поздно для материнства.
Молодость эгоистична.
Господи, это был кошмар! Мой личный ад, из которого я выползла в одиночку!
Никто не подал руки.
Потому что не просила. Я же сильная, взрослая, взрослые женщины не плачут.
И он, мой муж, решил, что всё в порядке. Со мной всё в порядке. И он один, такой ранимый, переживает. А я бессердечная!
— Ты не знаешь, что со мной творилось?! — начинаю я, пытаясь держать себя в руках, но быстро понимаю: плотина прорвалась.
Теперь я вывалю на него всё то, что не высказала раньше. И пусть его смоет моим потоком — так и надо!
— Я была в такой тьме, в которой не дай бог никому оказаться. Никому! Это я носила его в себе почти семь месяцев, не ты! Я была связана с ним, я была с ним одним целым, и не мне ты будешь говорить о том, каково это — ощутить пустоту. Внутри, в груди и на руках. Как набухает грудь, к которой некого приложить! Как больно лишь один раз увидеть его, чтобы навсегда забыть!
Я кричу, а он смотрит в лицо и молчит. Я почти не вижу, не замечаю выражения его глаз, меня затягивает в воронку боли, которая, как я считала, больше надо мной невластна.
Я победила её. В одиночку. А на самом деле затолкала обратно, она как раковая опухоль ждала своего часа, чтобы снова пожрать меня.
— Я рожала сына и не слышала его плача. Тишина — самое вязкое и ужасное, что может быть после родов. И крики других детей. Не моего. Потом, когда лежала в отдельной палате. Ты даже не понял, что я не могу об этом говорить, писать, рассказывать по сотому разу, чтобы мы с тобой сели и поплакали в уголке! И, да, в какой-то момент, среди этой боли и отчаяния, я убедила себя, что всё к лучшему, что я свободна, что должна сосредоточиться на тех, кто жив. Кто нуждается, как я думала, во мне. Чтобы просто не сойти с ума!
Он чернеет лицом и продолжает смотреть на меня. Молчать. Он — мой судья, которого я тщетно пытаюсь разжалобить.
— Ты… — я задыхаюсь.
Слёзы, наконец, подступают, жгучие, солёные, и эти слёзы я больше не в силах удерживать. Они льются по щекам, я не стараюсь их вытереть.
Они не только по тому мальчику, они и по нам, по тому, кем мы друг для друга стали. Внезапно мы увидели друг в друге самое страшное. И самое ранимое.
— Ты всё это время живёшь со мной и ненавидишь меня?
— Ненавижу? — Он усмехается: в этой усмешке мне слышится усталая горечь. — Я просто пытался понять. Ты не разговаривала со мной. На все попытки — молчание. Что я должен был думать?
— Я не помню, — отвечаю я тихо. И это правда. Я совсем не помню те месяцы после трагедии, будто их поставили на перемотку.
— А я помню. Как ты раз за разом, подняв брови, с холодным лицом, которого я никогда у тебя не замечал, отвергала все попытки поговорить. Я пытался тебя понять, быть терпеливым, мягким.
— Наверное, недостаточно долго пытался, — снова вскипаю я.
— Каждый день, Вика, — бросает он ответное обвинение. — Ты просто закрылась от меня. Пропадала в офисе, строила проекты по созданию своего бизнеса. Как будто обрела свободу. Как будто ничего серьёзного не случилось. Как будто мы не потеряли нерождённого ребёнка. Ты вычеркнула его из жизни, отряхнулась и пошла дальше. Вычеркнула и меня вместе с ним, Вика.
Он говорит отрывисто, жёстко, сжимая кулаки. Я давно, никогда не видела его таким: обнажённым, с содранной кожей, голыми нервами.
И я пошатываюсь, будто опьянела.
Вся моя злость, всё моё праведное негодование вдруг оседает осенними листьями на стылую землю, прикрывая её наготу. Мне больше неохота спорить и оправдываться.
Я вижу — мне уже вынесен приговор. Виновна по всем статьям.
И я хочу спросить главное:
— А Алина? Это что, твоя месть? — шепчу я, опустошённая, извалянная в грязи, но всё ещё живая.
Он смотрит на меня несколько секунд. Медлит с ответом.
В его глазах я вижу не обвинение, но боль. Такую же старую, неизлечимую, как моя.
— Это была попытка забыть тебя, — тихо отвечает он. — Понять, что я ещё живой. Попытка вывести тебя из заколдованного равновесия. А потом, знаешь, мне польстило.
Как пощёчина. Чувствую, что кровь отливает от щёк, но держу лицо.
— Польстило, что кто-то может смотреть на меня не как на часть твоего расписания, не как на отца своих детей или постылого мужа, от которого некуда деться. А просто как на мужчину.
— Тогда отпусти меня, если я такая плохая! — выкрикиваю, больше не желая сдерживаться.
Алина для меня как красная тряпка для быка.
— Знаешь что? Возьми её к себе в фирму, потому что в моей она больше не работает. Уверена, она и твою попытается развалить. Опыт имеется. Или вы тоже это вместе придумали?
— Я подсказал ей. Но всё, что у неё есть, теперь у меня. Все твои клиенты. Я не отдал их твоим конкурентам и не отдам, пока ты со мной.
— Зачем я тебе, Гриша? Такая, какая есть. Бесчувственная? Ты не простил мне моё молчание, а я не прощаю тебе твоей измены. Мы квиты.
Он молчит. Некоторое время изучает моё лицо, я вижу в его глазах желание придушить меня и что-то ещё. Что-то такое, чего давно не видела. Когда-то он смотрел на меня вот так, как на ранимое существо, которое должен охранять.
Как краснокнижное животное. Или редкую экзотическую бабочку, которой не выжить в местном климате.
— Нет, Вика. Пока я того хочу, ты останешься моей женой. Это твоё наказание. И будешь образцово-показательной. Может, однажды тебе понравится, — усмехается он.
Он поворачивается, берёт рюкзак, с которым заявился, и идёт в другую комнату.
Распаковывать вещи.
Дверь не прикрывает. Мол, можешь идти помочь.
Дверь остаётся прикрытой, как возможность сделать вид, что всё в порядке. Но в том-то и дело, что это не так.
Для меня не так.
Я остаюсь стоять в гостиной, раздавленная грузом его правды. И своей боли от его и моей справедливости.
От неё становится ещё больнее.
Потому что теперь ясно — пути назад нет. Наши раны свежи, наши обиды — это стены, которые мы возводили годами. И мы оба по разные стороны.
И Гриша хочет всё исправить. Некоторые вещи нельзя отремонтировать. Просто нельзя. Они сломаны.
Даже если когда-то были исправны.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Твоя (не)верность. Семья вопреки", Агата Чернышова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5 | Часть 6
Часть 7 - продолжение