Я быстро беру себя в руки.
Это моя сверхсила, как смеётся Наташка.
Крашусь с тщательностью приговорённой к казни, смотрю в зеркало и остаюсь довольной увиденным.
Стройная блондинка, выглядящая моложавее своих лет. Дама без возраста, которая ещё может и хочет чувствовать себя желанной.
Несмотря на потери. Разочарования. Пощёчины судьбы.
Уже к пяти вечера я поднимаюсь в наш офис на двадцать втором этаже.
Интересно, Алина вышла на работу как ни в чём не бывало?
Выдыхаю, заметив на её месте племянницу Наташи, Яну — полноватую, но красивую студентку юридического факультета. Скоро защитит диплом, и у нас будет свой юрист. Янка — хваткая девица, хотя производит первое впечатление мягкого облачка.
Но первое впечатление часто обманчиво. Когда Наташка представила мне Алину, скромно улыбающуюся, закатанную в деловой брючный костюм, я и подумать не могла, что увижу её в своей постели!
На улице холодает, но мне почти жарко.
Я киваю Яне, прохожу в свой маленький, но уютный кабинет. Останавливаюсь у панорамного окна и некоторое время, без единой мысли в голове, смотрю, как дождь размывает очертание города внизу.
Пальцы судорожно сжимают корпус телефона, я только сейчас замечаю, что держу его в руках, но мне некуда звонить.
Старая привычка — ждать звонка от мужа. Когда я ещё считала его таковым.
Дверь открывается, и я вздрагиваю. Наташа стоит на пороге.
Я позвонила ей сразу после ухода Гриши, после сегодняшнего разговора. Просто сказала, что застукала его с нашей секретуткой Алиной, и Наташа только присвистнула в трубку.
Не хочу знать, выгнала ли она её после того разговора, или Алина просто решила затаиться.
— Взяла больничный, — отвечает на мой немой вопрос Наташка.
Лицо у неё серое, уставшее. Я только теперь замечаю, что вся она какая-то издёрганная, нервная.
В руках — папка с распечатками. Подруга молча кладёт их на мой стол. Мягким, почти оберегающим жестом, и всё же я замечаю гримасу отвращения на её лице. На искривлённых полных губах.
Наташа симпатичная, даже очень, но стесняется своего небольшого роста и коротких ног. Но держит диету так строго, что сразу видно: сила воли у неё немеренная. Она же не смогла простить изменщика. Поднялась и сделала себя заново!
Я всегда ей восхищалась!
— Ну привет, мой гений! — говорит и смотрит с жалостью. Голос хриплый, сорванный, будто она пыталась докричаться до кого-то. — Доигрались мы с тобой! Пока ты решала свои семейные драмы, твой муженёк и эта девка устроили нам маленький апокалипсис. Мне пришло на почту пару часов назад.
Я пробегаю глазами бумаги. Ничего серьёзного, пока это угрозы.
Она пытается тыкать пальцем в строчки. Это наши внутренние расчёты по «Небоскрёбу», план дизайнерских решений, которые собирались предложить клиентам. Если всё уйдёт на сторону раньше времени, то потеряем жирные контракты.
На второй распечатке и третьем листе — коммерческое предложение для наших конкурентов «Студии 78».
Можно переделать дизайнерские решения, но для этого потребуется много времени. И душевных сил, которые у меня сейчас в явном дефиците.
— Это ещё не всё, — мрачно продолжает Наташка. Безжалостно опускает рубящий меч судьбы на моё повинную голову. Повинную, потому что я была слепа. Я допустила это! — Звонил Сиран. Главный в офисе продаж новых квартир той секции. Вежливо так поинтересовался, правда ли, что мы испытываем финансовые трудности и что «Студия 78» решила взять на себя наши контракты на льготных условиях. Представляешь?
Наташа — моя подруга со студенческой скамьи, но около пятнадцати лет мы не виделись, лишь переписывались и перезванивались. Она жила за границей с мужем.
А потом вернулась. И мы не могли наговориться!
Идея о бизнесе пришла нам обоим почти одновременно. Вернее, я её озвучила, а Наташка сказала, что я читаю её мысли.
Поэтому сейчас я молчу. Таращусь на Наташку, не в силах что-то сказать.
Это дело много для нас значит.
Я не могу потерять ещё и его! Как того последнего ребёнка!
Глупо сравнивать — и я сравниваю.
Не хочу больше дыры в груди размером с кулак.
Горло перехвачено тисками.
Стыд жжёт меня изнутри, как кислота. Я виновата в этих проблемах и скажу об этом. Сейчас.
Нечестно скрывать. Наташка и так уже, наверное, обо всём догадывается.
Быстро рассказываю. В двух словах.
— Вика, — её деловой тон сменяется на усталый, почти безнадёжный. Она садится на стул напротив и выжидательно смотрит. Я знаю, что сейчас она скажет, и боюсь это услышать. — Я не знаю всего, кончено, не знаю, что там между вами происходит. Не буду давать советов — знаю, дело гиблое. Сама решишь.
Я смотрю перед собой, в голове — пустота.
— И знать не хочу. Это твоя война. Но сейчас под ударом наше общее дело. Дело, которое мы строили годами. Я не готова его потерять. Не переживу этого.
Она делает паузу. Ждёт моих слов, но я не готова их произнести. Испытываю смесь лёгкого разочарования её словами и ожидаемого ощущения удара.
Смотрю ей в лицо. Встречаю удар, расправив плечи.
В глазах подруги плещется не гнев, но страх. Против её страха мне возразить нечего.
И я ощущаю его как плед, накинутый нам обоим на плечи. Присмотришься — это не защита, а паутина. И ты уже запутался.
Мы оба запутываемся.
— Уходи, — произносит она тихо, но твёрдо. Чётко, как приказ. — Пока не поздно для дела. Продай мне сейчас свою долю. Формально, просто договоримся устно, по-свойски. Мы с тобой знаем друг друга тысячу лет, твой Гриша не сможет этого изменить. Оформим всё чисто. И ты убережёшь фирму от его атак. Потом разведись с ним, выпутайся. Выжди пару месяцев. А потом… потом вернёшься. Выкупишь свою долю обратно, деньги пока положишь дома. Или оформи на детей, если им доверяешь. Но лучше оставь у меня.
Я леденею. Не оттого, что ей не доверяю, а потому что понимаю всё отчётливее: некому доверять. Дети будут на моей стороне, но я не хочу втягивать их в наш с Гришей развод. Им и так станет больно: наш брак все вокруг считали крепким и идеальным.
— Я обещаю тебе, Вика, — она встаёт и подходит ближе, обнимает меня за плечи, сидящую прямо, будто аршин проглотила. — Справимся.
Слова звучат как смертный приговор.
Я бы никому не стала доверять, бизнес так не делается, но с другой стороны, мне не к кому обратиться. Куда ни повернись — всюду придётся платить. Так не лучше ли заплатить доверием Наташке? Конечно, я не оставлю деньги у неё.
Но она права. Я бы также сказала, если бы всё это случилось не со мной.
Но оно происходит со мной!
И надо что-то решать.
Сейчас.
— Спасательный круг, Наташа?
Качаю головой. Не стоит принимать решения вот так вот сгоряча. Под влиянием момента.
Нет-нет-нет.
Это не спасение. Это капитуляция.
Именно этого и хочет Гриша — показать мне, что никакая я не бизнес-леди, что моё место на кухне и в спальне. Что я должна держаться за его штаны.
Это будет победа мужа и его девки.
Они выживают меня из бизнеса. Из моего дела. Отбирают его, чтобы щёлкнуть по носу.
Выпинывают из моей привычной жизни, которую я выстроила сама. Без помощи мужа.
Это его и бесит.
— Прости, не могу.
Выдыхаю. Наконец-то сказала! Голос — чужая нить.
— Это не выход, Наташ.
Она недослушивает, вскакивает на ноги, опирается руками на стол, разделяющий нас, и смотрит в глаза:
— Нет, Вика, это единственный разумный выход!
Краснеет, а я вижу всё тот же страх, что терзает и меня. Гриша не тот тип мужчины, которые любят запугивать. Они говорят, потом действуют.
— Он шантажирует не только тебя, но и меня. Поняла? — продолжает говорить Наташка, но уже успокоившись, усевшись на прежнее место. — Он использует нашу дружбу, наше дело, как дубину против тебя! Лиши его этого козыря! Стань для него никем в юридическом плане, это и будет твоя месть! Тогда ему будет нечего тебе предъявить!
Звучит разумно! Я бы, наверное, и сама так говорила на её месте.
Права.
Это логично. Рационально.
Единственный способ остановить утечку — перекрыть кран.
Но что-то внутри меня сопротивляется. Дико, иррационально, вопреки здравому смыслу и желанию вырваться из брака, причинившего боль!
Сдаться сейчас — означает позволить ему выиграть. Значит признаться, что Гриша может диктовать мне свои условия, что он добился того, чего хотел: уничтожил меня как жену, как делового человека.
Показал, что я устарела по всем фронтам.
Вышла в тираж. Или вовсе занималась не своим делом.
Я не признаю, что Гриша может диктовать мне свои условия, ломать меня через колено.
Я поднимаю на Наташу взгляд.
— Он дал мне три дня. Целых три дня. Я попытаюсь договориться, сторговаться. Объяснить…
Наташка хлопает себя по коленке. Смотрит с таким недоумением и жалостью, что мне хочется провалиться сквозь пол.
— Договориться? С ним? После всего? Ты слышишь себя, Вика? Он тебя предал. Притащил эту шлюшку в твою постель. И снова шантажирует. Какие с таким монстром могут быть договорённости?!
Она резко встаёт, разворачивается и уходит, хлопнув дверью.
Ничего, она всегда вспыльчива, не понимает, что в бизнесе или на войне иногда стоит притвориться побеждённым, чтобы усыпить бдительность врага.
Я разведусь. Но не сейчас.
Не когда меня припёрли к стенке.
Вот я и снова одна, в тишине кабинета, смотрю на дождь за окном и на документы, свидетельствующие о моём поражении.
О том, что Гриша намекнул: действия не за горами. Его слова не пустые угрозы.
Три дня.
У меня есть три дня на то, чтобы найти выход.
Или принять условия Наташи.
Я снова берусь за телефон.
Ждать бесполезно, надо начинать действовать.
Набираю его номер.
Гриша
Я знаю, что она позвонит.
Знаю её лучше, чем она думает, что знает себя. Или меня.
В первый день. Значит, мой сюрприз ей уже известен.
Беру трубку на третий звонок.
— В нашем кафе. Не забыла ещё где это? В семь. Я забронировал столик, нам не помешают.
Кладу трубку, не дав ей возразить.
Я не оставляю последнего слова за противником, даже если он сейчас — моя жена. Моя почти бывшая жена.
И самое смешное, самое отвратное — что она давно «почти бывшая».
Думаю, она даже не понимает, за что я её наказываю, и это её чёрствость, нежелание помнить о потери ранит сильнее прочего.
Это мужики могут остаться равнодушны, когда жена сообщает, что снова ждёт ребёнка.
Даже если это не их первый ребёнок. И не второй. Особенно не первый и не второй.
Я помню, как купил тот тест.
Случайно, зайдя в аптеку за каплями от насморка.
Увидел его на витрине, вспомнил, как в последнее время налилась её грудь, как стало меняться настроение, и купил.
Будто что-то щёлкнуло.
Принёс домой, шутя протянул: «А вдруг?»
Она посмотрела на него как на гранату.
Сделала.
Две полоски.
Мы оба онемели.
Потом я рассмеялся, словно камень с души свалился, подхватил её на руки. Закружил.
А она, она висела у меня на её, и тело было напряжено, как струна.
«Гриша, нам уже сорок. У нас двое взрослых детей. Карьера. Это… это безумие».
«Это счастье!» — парировал я, целуя её в макушку, в лоб, в губы. Она не отвечала на поцелуй.
Она не береглась.
Я понимал это потом, остывая, анализируя каждую её фразу, каждый взгляд.
Она не напоминала о таблетках, не отстранялась в «опасные» дни. Она просто… пустила всё на самотёк. Словно проверяла судьбу. И когда судьба ответила «да», она испугалась.
Беременность была тяжёлой.
Её мучил токсикоз, болела спина.
Она тогда работала, будто пытаясь убежать от самого факта своего положения. Я уговаривал её беречь себя, брать отпуск. Она отмахивалась: «Не детсадовка. Всё под контролем».
Контроль лопнул в обычный вторник. Семь месяцев. Её забрали на «скорой».
Потом — тишина. Бесконечные коридоры, белые халаты и один-единственный вопрос врача: «Были ли падения? Стрессы?»
Она молчала. Молчала и тогда, когда всё было кончено.
Я подошёл к кровати, сел на край. Рука сама потянулась погладить её по волосам, спутанным и безжизненным.
— Вика… — голос мой сломался. — Милая…
Она открыла глаза. Сухие. Пустые. В них не было ни слёз, ни отчаяния. Только какая-то ледяная, отстранённая ясность.
— Всё к лучшему, Гриша, — прошептала она. Её губы едва шевельнулись. — Ты же сам понимаешь. Сорок лет… это не возраст для пелёнок и бессонных ночей. Мы не справились бы.
Я отшатнулся, будто она ударила меня. «Всё к лучшему»? Наш сын… мы уже знали, что мальчик… он был абсолютно здоров. Он был желанным. Моим.
— Как ты можешь так говорить? — вырвалось у меня. — Это был наш ребёнок! Твой ребёнок!
Она снова закрыла глаза, повернувшись к стене.
— У нас уже есть дети. И у них скоро будут свои. Внуки. На этом надо сосредоточиться.
В тот момент, глядя на её спину, на этот замкнутый, ушедший в себя комок горя, который она отказывалась разделить со мной, я впервые почувствовал не боль. А ярость. Холодную, безмолвную.
Она не просто потеряла ребёнка. Она… отпустила его. Смирилась так легко, так быстро, что это было похоже на облегчение.
И тогда, в гулкой тишине больничной палаты, во мне что-то надломилось.
Та трещина, что пошла тогда, с каждым годом становилась только шире, пока не превратилась в пропасть, в которую я и столкнул Алину.
Глупую, молодую, не отягощённую нашим общим прошлым. Алину, которая смотрела на меня с обожанием, а не с холодным расчётом, взвешивая, «справимся ли мы».
Я вышел из палаты, так и не дотронувшись до жены. И понял, что мы потеряли в тот день не только сына. Мы потеряли друг друга.
А она, кажется, даже не заметила.
И теперь мы снова оказались в том кафе.
«Нашем», будто ничего не произошло.
Мы там праздновали пятнадцатую годовщину нашего брака. Тогда ещё он не трещал по швам.
А теперь Вика решила строить из себя обиженную.
Я знаю, что негодяй, но и она не лучше.
Строит из себя жертву.
Будто не громила нашу жизнь остатками своего эгоизма.
Будто я проспал кино и проснулся ближе к финалу, поняв всё, что проспал, с первой новой фразы.
Держу пари, что она думает нечто подобное: «Стоит ли идти? Но я должна попробовать. Посмотреть ему в глаза. Воззвать к остаткам того чувства, что было между нами».
Нет, дорогая. Ты его давно сама истоптала своими шпильками.
Во мне больше не осталось к тебе жалости.
Хотя где-то в глубине я не могу не признать: я по-прежнему желаю иметь тебя рядом.
Но не ту, в кого ты превратилась.
Тебя, прежнюю.
И это правильно.
Мне приходит сообщение: «В семь. Будь готов к разговору».
Я давно готов. Готова ли ты, дорогая?!
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Твоя (не)верность. Семья вопреки", Агата Чернышова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 5 - продолжение