Я беру трубку.
Нет, хватаюсь за неё, как за ту соломинку, что должна спасти утопающего.
И молчу, не в силах выдавить ни слова.
Чувствую, что это он. Гриша.
С чужого номера.
— Вика… — начинает он.
Так, будто звонит, чтобы обсудить покупки.
Удивительное лицемерие!
И замолчал. Ждёт моей реакции? Или хочет извиниться, сказать, что я всё неверно поняла?
Как в анекдоте, только мне совсем несмешно.
И всё же я продолжаю держать трубку у уха.
— Не желаю с тобой разговаривать.
Мой голос спокойный, тихий, мёртвый, а внутри всё звенит, как фарфоровые чашки во время землетрясения.
— Все вопросы отныне через моего адвоката. Он тебе сам позвонит. Завтра.
— Дети? Ты им сказала?
— Они не дети.
Странно, что это говорю я, кто всегда считала их недостаточно взрослыми!
— Но если хочешь знать, пока нет. Это твой долг. Твой грех. Ты и расскажи, но не на ночь глядя. Как будешь потом смотреть им в глаза — не знаю. Мне всё равно.
— Я не отпущу тебя. Завтра приду — поговорим.
Но я уже нажимаю кнопку «отбой». Не могу успокоиться и начинаю тихо плакать. Почти скулить, как раненое животное, сжимая трубку в руке.
Он меня не отпускает! Нет, это я выкину тебя, сотру воспоминание, вырву чувство с корнем, потому что цветы моей любви ты уже растоптал!
Всё, что было нам дорого, променял на молодую соску.
И теперь я осталась одна. Совершенно одна, но я выживу!
Как я добрела до дивана в гостиной — сама не понимаю. Но очухиваюсь уже утром.
Просто открываю глаза в беспощадную ясность наступившего дня.
На часах — без трёх минут десять. Хорошо, что мне сегодня никуда не надо!
Я не в состоянии пошевелиться, не то что бы цеплять маску уверенной женщины!
Успеваю принять душ, навести кофе, как поворачивается ключ в замке. Я вздрагиваю, как от удара.
Это Гриша, я слышу его в прихожей, замираю, будто можно просто притвориться, что меня нет. Как в детстве, когда залезаешь под стол, и вроде тебя не видно.
Ты в домике. Там, где безопасно.
Но это больше не то место — мой дом.
И Гриша явился — не запылился на развалины некогда крепкого брака.
Я беру кофе и юркаю, будто воришка, в гостиную. Через запасную дверь.
Становлюсь спиной к окну, чтобы он не увидел моего лица сразу, как вошёл.
Держать чашку невозможно — руки выбивают нервную дрожь. Всё внутри меня как сжатая пружина — требуется невероятное усилие держать себя «в рамках».
Я ставлю чашку на подоконник и скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь удержать внутри всё то, что рвётся наружу — крик, ярость, боль. Непрошеные и глупые обвинения.
Он так решил сам. Мне остаётся подвести под нашим браком окончательную черту.
Гриша медлит. Наверное, заметил в прихожей две дорожные сумки со своими аккуратно сложенными вещами.
Всё, что я смогла найти ночью, когда проснулась как от пощёчины. Во рту до сих пор стоит вкус собственной крови — я прикусила во сне губу.
Я собирала его вещи ровно час, словно кто-то завёл меня на этот отрезок времени. Потом без сил легла на диван на спину, смотрела в потолок и слушала мерное тиканье часов, отсчитывающих последние часы нашей общей с Гришей жизни.
И теперь он входит. Как ни в чём не бывало, будто возвращается с работы.
Не смущённый, не виноватый.
Деловой.
Холодный.
Не мой, но ещё не чужой.
Смотрит и медленно кивает, а в глазах стынет холод и решимость дойти до конца. Я даже вздрагиваю, но надеюсь, что он не заметит. Он так давно меня не замечает, что это должно войти у его в привычку.
Впрочем, я тоже давно его не вижу. Вот таким.
Таким он бывает на работе? Я ловлю себя на мысли, что давно не знаю, как у него дела в бизнесе. Мы почти не разговаривали о делах, кроме тех мелких бытовых проблемах, что требовали его участия.
— Вика, это ты собрала мои сумки? Зря старалась, теперь придётся распаковывать. Развешивать.
Он издевается? Впрочем, конечно!
— Не придётся, — цежу я сквозь зубы. Мои челюсти плотно сжаты, я слышу, как скрипят зубы.
— Это всё? Все мои вещи?
Снова насмешка. Я понимаю, что он хочет сказать: слишком мало, дорогая.
— Пока да.
Удивительно, но я выдерживаю его взгляд, голос мой звучит ровно. Будто говорю с негативно настроенным клиентом. Боже, как это странно — вот так говорить с тем, кто ещё пару дней назад был для меня всем. Моим домашним миром. Моей стеной, за которой я могла спрятаться от житейских бурь.
— Остальное, думаю, будем делить через оценщиков.
Он снова усмехается коротко и беззвучно, проходит в креслу, к своему любимому, в углу возле торшера с некогда красивым жёлтым абажуром. Когда-то он напоминал мне солнце, а сейчас я его почти ненавижу.
Падает в кресло, вытягивает ноги. Всё в нём для меня по-прежнему идеально, даже спустя столько лет брака.
Гриша умеет «держать лицо». Он сел, развалившись, будто ничего не происходит.
Будто он просто вернулся с работы.
— Оценщиков, значит?
Он поднимает на меня глаза, и я не замечаю в них ни ненависти, ни любви. Только расчёт.
Чистый, отточенный как лезвие.
— Милая, я думаю, до оценщиков дело не дойдёт. Мы же не варвары. И ты, наверное, не поняла, что я сказал тебе вчера?
Во мне что-то ёкнуло.
Тревожно и тяжело.
— В чём дело, Григорий? Говори сразу. Ты ведь для этого пришёл. Не тяни. С нашим браком ты покончил сам, так что тебя удивляет?
Он молча изучает моё лицо и вдруг начинает улыбаться одними губами, глаза остаются холодными, взгляд — острый, встревоженный, как у хищника, которого подняли из лежбища. Потревожили, и теперь он оскаливается холодной, безжалостной улыбкой.
— Ты права, Вика. Я ценю твоё время, ты уже у нас вся такая деловая! И своё тоже ценю. Ты же меня хорошо знаешь: я не бросаю слова на ветер. То, что я сказал тебе о базе данных твоих клиентов, правда. Но пока информация не ушла в сеть.
— Ты меня шантажируешь?
Я поднимаю брови, не в силах поверить услышанному.
— Уверен, ты уже продумала план мести. Развод, делёж, что дальше? Алименты на себя, как на обиженную сторону? Возможно, даже считаешь, что можешь мне насолить. Но я хочу предложить тебе другой вариант.
Он выдерживает паузу, наслаждаясь моментом. Я вижу, что он готов выложить на стол главный козырь.
— Ты останешься моей женой. Внешне всё будет как прежде. Для наших детей, для друзей, для общества. Никаких разводов, намёков на скандал. И закрываешь глаза на мою измену. Её просто не было. Ни для меня, я вычёркиваю Алину из нашей жизни, ни для тебя. Ты никогда больше о ней не заговоришь. И ты выходишь из бизнеса. Продаёшь свою долю этой Наташе. Нет, — он поднимает палец, заметив, как мне терпится вставить слово поперёк. — Не перебивай. Дай закончить.
Я сжимаю губы, чтобы не закричать.
И радуюсь, что поставила чашку с горячим кофе на подоконник, иначе бы ошпарилась. Обожглась.
Снова.
— У тебя есть партнёр по бизнесу. Наталья Орлова. Ваша фирма — общий, выстраданный проект. Ты так много работала ради него, что совсем позабыла о семье. И о том, что только что потеряла ребёнка.
Он говорит ужасные вещи. Несправедливые настолько, что мне хочется закрыть уши ладонями, как в детстве, когда нет сил перебить упрёки.
— И ты добилась успеха, моя Вика. Ты всегда добивалась его в том, что тебе по-настоящему интересно.
Я пытаюсь не слушать. Не вспоминать то время, когда мне было так тяжело, что не было сил сидеть дома. Смотреть на Гришу, слушать его ласковые утешения, которые тогда казались неправильными.
Я потеряла ребёнка, последнего и ощутила лишь всепоглощающую пустоту. Настолько окончательную, что стала ощущать себя убийственной чёрной дырой. В которой нет жизни, рядом с которой нет места ничему живому.
— И теперь твой проект. «Небоскрёб»? С претензией. И я рад за тебя, правда. Но есть одна загвоздка, Вика.
Его голос становится тише, ласковее, и я чувствую ледяную руку страха, хватающую меня за горло. Мешающую дышать.
Я боюсь не его, а того, что он сейчас скажет. Что может сделать и сделает.
Я знаю Гришу — сделает.
И страшнее всего то, что он сейчас тоже чёрная дыра. И я его понимаю, но у меня нет сил даже улыбнуться свысока и послать его.
После. Я сделаю это после.
— Твоя Алина… оказалась девочкой весьма хваткой. Пираньей.
— Это твоя Алина! — усмехаюсь ему в лицо и замечаю, как на мгновение меняется его лицо. Как подёргивается правая щека, но тут же на нём появляется прежняя маска уверенного в себе негодяя. И всё же я люблю его таким, и мне надо избавиться от любования им, напоминать себе, что он сделал.
— Я не стану оправдываться. Я поступил подло. Но речь сейчас не об этом.
— Разве? И совсем не о том, что ты собираешься сделать ещё одну подлость? Когда Алина скопировала клиентскую базу? Уж не по твоей ли указке?
Я говорю, и становится легче. Я перестаю видеть в этом мужчине отца моих детей, любящего мужа, только расчётливого бизнесмена, который решил утопить меня просто потому, что может. Потому что надоела. Постарела.
Не оправдала надежд.
— Нет, и довольно об этом, — произносит он таким тоном, что у меня леденеет спина.
Сердце уходит в пятки и замирает там.
Я с трудом выдыхаю, будто грудь сдавил железный обруч.
— Вернёмся к нашим делам, у меня мало времени, — спокойно продолжает он, избегая моего взгляда. — Алина ничего не сделает, если я не скажу. А я не скажу, пока ты слушаешься, Вика. Считай это уроком, болезненным для нас обоих, но по-другому вернуть тебя в семью не вижу возможности. Хватит играть в бизнес-леди. Ты стала такой же хищницей, как и твои конкуренты из «Студии 34». Как твоя Наташа, которой ты заглядываешь в рот и слушаешься больше родного мужа.
Он на секунду остановился и взглянул мне в лицо.
Будто ожидал возражений, оправданий. Извинений?!
— Если документы окажутся у конкурентов, твоя Наташа тебя не поймёт. Осудит, ты ведь этого боишься? Как бы не опорочили твою репутацию?!
Щёки горят, будто мне надавали пощёчин.
Но я держусь, пока держусь. Должна выдержать.
Чтобы его победа не была полной.
И всё же в какой-то момент мне хочется подойти и погладить его по щеке, стереть выражение усталости из его глаз. Почти беспомощности.
И я мысленно одёргиваю себя. Не смей!
Он пришёл, чтобы тебя уничтожить.
Вытравить душу раскалёнными щипцами.
— Ты же сама говорила, что она предлагает тебе продать долю. Соглашайся. И возвращайся в дом, о котором ты забыла.
Если бы я уже не стояла у окна, но отшатнулась бы от того выражения довольства, что время от времени мелькает на лице мужа.
Он ударил меня. Не физически.
Но ударил так, что я теперь нескоро приду в себя.
Я опираюсь о подоконник, чтобы не упасть, чувствую предательскую дрожь и слабость в ногах.
В ушах звенит.
Предательство Гриши не просто грязное, оно тотальное.
Оно не оставляет мне выбора, и всё же я змеёй выскользну из всех ловушек.
Он бьёт наотмашь, как привык решать дела, как я никогда о нём не думала. Вру!
Думала и гордилась его стойкостью.
И вот теперь это обоюдоострое лезвие обращается против меня.
Дело не в деньгах. Не в имуществе.
Он топчет наши отношения, мою дружбу, уважение. Мою любовь, о которой всегда знал.
Моё дело, которое мы с Наташкой строили по кирпичику посоле моей потери. После её развода.
Это был мой нерожденный физически ребёнок. Дело притупило потерю, оно вернуло мне самоуважение, чувство полноценности.
Оно стало моим спасением.
— Знаю, — кивает Гриша, и на миг его лицо смягчается. Он колеблется.
Я произнесла вслух то, что и так рвалось наружу.
Он всё знает.
Но я вижу по настороженным глазам ни во что не верящего хищника — не даст слабины.
— Ты негодяй, — прошептала я, не веря, что всё кончается так.
Голос предательски срывается, дрожит.
— Возможно, — легко соглашается он, но отводит взгляд. — Но я тот негодяй, которая предлагает тебе сохранить брак и бизнес твоей партнёрши. Не потерять лицо. Всего-то тебе надо просто вспомнить, что ты не только бизнес-леди, но и моя жена.
— И ты думаешь, после всего я смогу простить тебя?! — срываюсь до хрипоты. Кажется, что кричу, но на самом деле еле выдавливаю слова. — И сделаю вид, что ничего не было.
— Не сразу, но со временем. Мы спокойно разберёмся, можно ли ещё что-то спасти.
Я закрываю глаза.
Перед внутренним взором стоит лицо Наташи. Её доверие ко мне.
Это она взяла меня в долю, когда я ещё понятия не имела, каково это — вести дела. И поверила в мою идею по улучшению бизнеса. Дизайн интерьеров.
Мы обе вкладывали не только деньги, но и души.
Я не могла. Не имела права её подвести из-за своих семейных трудностей.
Потому что сама утешала её после измены мужа, не веря, что однажды это коснётся меня.
И из-за чего подводить?
В угоду мужу, который оказался последним негодяем?
Мне нужно было время.
Сообразить, как выпутаться.
Придумать, как заставить Гришу передумать и согласиться на развод.
Хорошенько обдумать удар.
Он хочет, чтобы мы не разводились? Хорошо, но пусть не ждёт, что я буду сидеть дома и печь пироги.
— Мне… нужно подумать, — выдыхаю и открываю глаза. — Всё не будет так, как прежде.
— Очень на это надеюсь.
Я смотрю на него, на этого чужого, расчётливого человека в коже моего мужа, и ненавижу его больше всего на свете.
— Конечно.
Великодушно кивает и медленно поднимается с кресла. Сейчас он кажется мне колоссом, Дьяволом в человеческом обличьи, но я не могу не любоваться им. Просто как картиной в музее.
Волосы с проседью совсем не делают его старше, скорее мощнее, придают ему ту мощь, перед которой хочется склонить голову.
— Даю тебе три дня, Вика. Пока поживу на другой квартире.
Меня так тянет просить, откуда она взялась, но я молчу. Не буду давать повода, что мне это интересно.
Не сейчас.
Он подходит к сумкам и берёт их, а я следую за ним, будто он всё ещё может дёргать за ниточку, за ту связь, что была между нами.
— Три дня — и всё. Потом ты успокоишься, возьмёшь себя в руки и постараешься оставить всё позади. У нас будет нормальный брак, а не та пародия, в которую ты его превратила. Будь благодарна, что я не выкинул тебя с добрачным имуществом.
Он говорит, и я ощущаю самолюбование в его словах.И мне хочется вот просто врезать ему.
Стереть с лица довольное выражение сытого зверя.
— Я позвоню.
Он делает шаг, но я отшатываюсь. Не даю себя поцеловать.
Это не позволю!
От его взгляда не ускользает это моё неприятие, он слабо улыбается и выходит.
Дверь захлопнулась.
Я возвращаюсь в гостиную к недопитому, остывшему кофе.
Он напоминает мне о моей жизни: такой же застывшей, казавшейся неизменной. Кажется, я мечтала, чтобы в мою личную и семейную жизнь вернулась былая страсть, но теперь бы вынести всё эти страсти!
Мой мир, внутреннее ощущение благообразности бытия, сворачивается в пружину — три дня. Семьдесят два часа.
Я медленно опускаюсь в кресло, то самое, которое ещё хранит тепло его тела, тепло того тепла, к которому я привыкла прижиматься во сне, чувствуя себя окружённой каменной стеной. Живой, любящей, дышащей ради меня.
Я опускаюсь в это кресло не из-за тоски по утраченному. Чтобы вспомнить, кем я была. Оторвать от себя своё прошлое.
Тишина квартиры мёртвая, пустая, а внутри меня горит синий огонь если не ненависти, то тлеющего желания вырваться. Доказать ему и себе, что я не фигура, не статуя, которую можно перемещать из угла в угол.
У меня три дня. Не для того, чтобы сделать выбор — он мне его не оставил. Мы с ним прекрасно понимаем друг друга, всегда понимали, этого не отнять. Решение одно — согласиться.
Съесть это унижение.
Ради себя прежней и Наташки, которая не заслужила, чтобы чужой муж ради своих амбиций разрушил наше маленькое дело.
Три дня мне даны, чтобы придумать, как же всё-таки уничтожить его и эту змею Алину. И остаться безнаказанной.
Уничтожить — фигурально выражаясь. Прихлопнуть газетой, как мух на стекле.
И я найду этот способ.
Должна найти.
Продолжение следует. Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Твоя (не)верность. Семья вопреки", Агата Чернышова ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 4 - продолжение