Знаешь, как бывает? Смотришь на человека, которого знаешь двадцать лет, на свою родную дочь, и видишь, что она слепая. Не физически, нет — глаза у Ленки мои, серые, большие. Она душой ослепла. Смотрит в рот этому своему Олегу, как кролик на удава, и не видит, что он её уже наполовину проглотил.
Я сидела во главе стола. На тарелке — остатки «Оливье», который я строгала с утра. В телевизоре кто-то пел про счастье, мигала гирлянда на окне. А напротив сидел мой зять. Развалился на моем стуле, ковырял вилкой буженину и рассуждал.
— Галина Петровна, — говорил он, лениво потягивая мое же вино. — Вот мы тут с Леночкой подумали... Вам этот район шумноват. Давление, опять же. Может, вам на дачу перебраться насовсем? Там воздух, грядки. А мы бы тут ремонт затеяли. Детскую, кабинет мне...
Лена сидела рядом, кивала, улыбалась виновато. «Мам, ну правда, тебе же там лучше...».
У меня внутри словно струна лопнула. Звонко так. Я посмотрела на его холеные руки, которые ничего тяжелее смартфона не держали, на его хитроватый прищур. Вспомнила, как месяц назад нашла в почтовом ящике письмо из банка на его имя, которое он вырвал у меня из рук.
Я аккуратно положила вилку. Вытерла губы салфеткой.
— Ремонт, говоришь? — переспросила я тихо.
— Ну да, — Олег самодовольно хмыкнул. — Освежить надо, «совок» этот убрать.
— Не будет ремонта, Олежек, — сказала я, глядя ему прямо в переносицу. — И кабинета не будет. Квартиру я сегодня утром на племянницу переписала. На Риту. А вы с женой ищите съемную. Срок вам — неделя.
Тишина повисла такая, что было слышно, как тикают часы в коридоре. А потом начался ад.
Часть 1. Холодный душ
Первые три минуты они думали, что я шучу. Олег даже хохотнул, нервно так, с присвистом:
— Ну у вас и юмор, теща! Петросян отдыхает.
— Документы у нотариуса, — отрезала я, вставая из-за стола. — Рита приедет в следующую субботу за ключами. Вещи собирайте аккуратно, мебель не царапайте. Мебель тут моя.
Лена побелела. Она смотрела на меня, как на убийцу.
— Мама, ты что? Какая Рита? У неё же есть жилье... Мам, это же наш дом!
— Это мой дом, Лена, — я начала убирать тарелки, чтобы не выдать дрожь в руках. — Был мой. Теперь Ритин. А у вас есть муж, Олег. Он мужчина, добытчик. Вот пусть и добывает.
Олег вскочил. Лицо пятнами пошло, красивость вся слетела, как шелуха.
— Вы с ума сошли?! На старости лет из ума выжили? Мы на улицу должны идти? Зимой?!
— Ну почему на улицу? — я невозмутимо включила воду в раковине. — Снимете. Ты же, Олег, говорил, что у тебя «бизнес в гору идет». Вот и покажи класс.
Тот вечер я не забуду никогда. Лена плакала в ванной, Олег орал по телефону кому-то про «старую ведьму», хлопали двери. Я сидела в своей комнате, сжимая в руке валидол, и молилась: «Господи, дай сил не пожалеть. Дай сил довести это до конца».
Я знала: если сейчас дам слабину, если пущу их обратно под крыло — пропадет девка.
Через четыре дня они съехали. Сухо, без прощаний. Лена даже не обняла. В глазах дочери я читала такую обиду, что сердце сжималось в комок. Но я молчала.
Часть 2. Чужие стены
Первая неделя в пустой квартире далась мне тяжело. Я привыкла к шуму, к Лениным шагам, даже к вечному бубнежу телевизора Олега. А тут — тишина.
Но я знала, где они. У меня свои каналы.
Сняли они «однушку» на Сортировке. Район, прямо скажем, не для прогулок. Пятый этаж без лифта, окна на железную дорогу.
Подруга моя, Зинка, работала в поликлинике на том участке, докладывала:
— Видела твою. Идет с сумками, тяжеленными, из «Пятерочки». Сапоги старые, набойка сбита. Глаза в пол. А «принц» твой в машине сидел, ждал. Даже не вышел помочь пакеты донести.
— В машине? — переспросила я. — В какой?
— Так в новой же! Кроссовер какой-то, блестит, как сопля на морозе.
Вот оно. Пазл складывался.
Олег не искал работу. Он жил иллюзией. Я знала его тип: «непризнанный гений». Он считал, что моя квартира — это его стартовый капитал. Что я умру или перепишу на Лену, а он под залог возьмет кредит на свой очередной «прорывной проект». А теперь, когда квартира уплыла к «злой племяннице», его схема рухнула.
Я боролась с желанием позвонить Лене, перевести денег, привезти котлет. Каждую ночь рука тянулась к телефону. Но я била себя по этой руке.
«Рано, Галя. Рано. Она еще не прозрела. Она еще винит тебя, а не его».
Часть 3. Экономия на спичках
Прошел месяц. Февраль лютовал, заметал улицы снегом.
Я знала, что у Лены зарплата библиотекаря — копейки. Раньше они жили на всем готовом: коммуналка на мне, продукты на мне, они только на свои «хотелки» тратили. А теперь — аренда, еда, бензин для его корыта.
Однажды я подстроила встречу. Сделала вид, что иду в аптеку в их районе (хотя мне туда ехать час).
Лена вышла из подъезда. Похудела, осунулась. Пуховик, который мы покупали три года назад, висел мешком.
— Лена! — окликнула я.
Она дернулась, увидела меня. Лицо каменное.
— Чего тебе, мам? Пришла проверить, не сдохли ли мы под забором?
— Я тебе варенья привезла. И пирогов.
Она посмотрела на сумку голодными глазами, но гордость пересилила.
— Не надо. Нас Олег обеспечивает. У нас все есть.
В этот момент из подъезда вышел Олег. В новом пальто, с запахом дорогого парфюма.
— О, Галина Петровна! — он скривился. — Что, совесть замучила? Рите вашей квартирка не жмет?
— Рита довольна, — соврала я спокойно. — А ты, я смотрю, приоделся. Жене бы сапоги купил, у неё подошва отходит.
— Не ваше дело, — огрызнулся он. — Лена, пошли. Нечего с предателями разговаривать.
Он взял её за локоть — грубо, по-хозяйски — и потащил к машине. Лена покорно поплелась за ним, спотыкаясь. Я смотрела им вслед и видела: она боится. Боится его недовольства больше, чем холода.
Часть 4. Капкан захлопывается
Кризис наступил в марте.
Рита, моя племянница, играла свою роль безупречно. Я попросила её пару раз позвонить Олегу и жестко спросить, когда они заберут остатки хлама с балкона.
Рита рассказывала:
— Тетя Галя, он на меня матом орал. Сказал, что я воровка, что я вас опоила чем-то. Требовал показать документы. Я сказала: «Все вопросы через суд».
А потом мне позвонила Зина.
— Галь, твоя Лена у меня была. Давление 160 на 100. В тридцать лет! Плакала в кабинете.
— Что случилось?
— Кредиторы звонят. На домашний, на рабочий. Оказывается, этот красавец набрал микрозаймов, чтобы платежи по автокредиту перекрывать. А теперь и машину банк грозится забрать, и за съемную квартиру платить нечем.
Я сидела на кухне, сжимая чашку так, что ручка треснула. Моя девочка. Моя мягкая, добрая Лена. Она сейчас там, в этой бетонной коробке, один на один с коллекторами и истеричным мужиком.
Сердце рвалось бежать, спасать, закрывать своим телом.
«Нет, — сказала я себе. — Если я сейчас вмешаюсь, он опять выкрутится. Она должна увидеть дно».
Часть 5. Цена вопроса
Звонок раздался в два ночи. Олег.
— Галина Петровна, нам надо поговорить. Серьезно.
— Говори, — я села на кровати, чувствуя, как колотится сердце.
— Лена беременна, — выдохнул он.
У меня земля ушла из-под ног.
— Ты врешь.
— Нет. Тест показал. Галина Петровна, кончайте этот цирк. Верните квартиру. Вы же не выставите внука на улицу?
Манипулятор. Гнусный, расчетливый манипулятор. Он думал, что нашел козырь.
— Ребенку, — сказала я ледяным тоном, — я помогу. Кроватку куплю, коляску. А жить вы будете там, где заработаете. Ты отец, Олег. Решай проблемы.
— Ах так? — его голос сорвался на визг. — Ну тогда слушайте. Или вы переписываете дарственную обратно на Лену (читай — на нас), или я умываю руки. Мне нищая жена с прицепом не нужна. Я найду себе нормальную, с приданым.
— Повтори это, — попросила я тихо.
— Что?
— Повтори это Лене. Прямо сейчас. Громкая связь включена?
Тишина. Потом гудки.
Я не спала до утра. Я знала: это конец. Или начало.
Часть 6. Момент истины
На следующий день я не пошла на работу. Я ждала.
Олег, конечно, не включил громкую связь. Он наверняка преподнес всё иначе: мол, злая теща отказалась помогать внуку.
Но я знала свою дочь. В ней долго запрягают, но быстро едут. Беременность должна была включить в ней тот же инстинкт, который сейчас вел меня. Инстинкт волчицы.
Вечером, когда стемнело, раздался звонок в дверь. Не домофон, а сразу в дверь — у неё остались ключи от тамбура.
Я открыла.
На пороге стояла Лена. Одна. С одной спортивной сумкой.
Глаза красные, но сухие. Губы сжаты в нитку.
— Мам, можно войти?
— Нужно, — я распахнула дверь.
Она прошла на кухню, села на тот самый стул, где два месяца назад сидел Олег.
— Ты знала? — спросила она глухо.
— Про что?
— Про кредиты. Про то, что он машину взял под залог твоей дачи? Он документы подделал, мам. Я нашла сегодня бумаги. Он хотел и эту квартиру заложить, думал, ты на меня перепишешь... А когда понял, что квартиры нет...
Она замолчала, судорожно вздохнула.
— Он сказал мне сегодня: «Делай аборт. Нам сейчас не потянуть». Аборт, мама! Ради машины!
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Громко, страшно, выплескивая всю боль этих месяцев.
Я подошла, обняла её за плечи, прижала голову к своему халату. Гладила по волосам, как в детстве.
— Плачь, доча, плачь. Пусть всё выйдет. Грязь слезами вымывается.
Часть 7. Чистый лист
Когда она успокоилась и выпила чаю с мятой, я встала и подошла к серванту. Достала папку с документами.
Положила перед ней на стол.
— Читай.
Лена открыла папку. Сверху лежал документ на квартиру. Свидетельство о собственности.
— Мам... тут написано... Галина Петровна...
Она подняла на меня непонимающий взгляд.
— А где дарственная на Риту?
— Нет никакой дарственной, — я села напротив. — И никогда не было. Рита просто подыграла мне.
— Но... зачем? — в её глазах был шок. — Мама, мы же чуть с ума не сошли! Мы по съемным халупам мыкались, мы...
— Ты бы ушла от него, если бы мы жили здесь? — перебила я её.
Лена замолчала. Задумалась.
— Нет, — честно сказала она. — Я бы терпела. Я бы думала: ну, зато квартира есть, работа есть. Подумаешь, ворчит. Подумаешь, денег не дает.
— А про кредиты ты бы узнала?
— Нет. Он их прятал.
— Вот видишь. — Я накрыла её ладонь своей. — Лена, я видела, что ты тонешь. Но ты не верила. Тебе нужно было остаться с ним наедине, без моей подстраховки, без моих стен. Чтобы увидеть, кто он такой. Голый король.
Лена смотрела на документы, потом на меня. В её взгляде менялось всё: от гнева к осознанию, от осознания к благодарности.
— Ты рисковала, — прошептала она. — Я могла тебя возненавидеть навсегда.
— Могла, — кивнула я. — Но лучше пусть дочь ненавидит живую мать, чем мать плачет над сломанной жизнью дочери. Квартиру я сохранила. И тебя сохранила. А Олег... это плата за обучение. Дорогая, но необходимая.
Часть 8. Финал: Свет в окне
Прошло полгода.
Лето в этом году выдалось теплым. Мы сидим на лоджии — я, Лена и Рита. Едим арбуз.
Лена уже заметно округлилась, животик видно. Она стала спокойнее, увереннее. Развод прошел тяжело — Олег истерил, делил вилки и ложки, пытался шантажировать. Но когда я показала ему выписки из банка о его махинациях и пригрозила заявлением в полицию о мошенничестве, он исчез. Растворился в тумане, искать новую жертву.
Рита смеется, рассказывая, как ей было страшно играть «злую разлучницу»:
— Тетя Галя, я думала, Лена меня убьет при встрече!
— Я хотела, — улыбается Лена, откусывая арбуз. — Сначала убить, потом постричь налысо. А сейчас... Спасибо тебе, Ритка.
Я смотрю на них и думаю, что всё сделала правильно.
Да, я поступила жестко. Кто-то скажет — жестоко. Но хирургия — это всегда кровь и боль, зато потом пациент жив.
Лена не потеряла квартиру. Она не влезла в миллионные долги, которые Олег хотел повесить на неё. Она ждет ребенка, который будет расти в любви, а не в скандалах.
— Мам, — Лена кладет голову мне на плечо. — А детскую мы все-таки сделаем. Только не как Олег хотел, а нормальную. Светлую.
— Сделаем, — говорю я. — И обои поклеим. И жизнь построим.
За окном шумит город, загораются фонари. В нашей квартире тепло. И главное — здесь больше нет лжи. Есть только мы — семья, которая прошла проверку на прочность и выстояла. И это, пожалуй, стоило тех нервных клеток.
Свет в конце: Лена свободна, ждет ребенка, помирилась с матерью и поняла цену самостоятельности. Квартира осталась в семье. Олег изгнан. Мораль проста: иногда жесткая любовь — единственное спасение, а материальные трудности лучше всего проявляют истинное лицо человека.