Знаешь, как бывает? Живешь двадцать пять лет, дышишь одним воздухом, занавески в спальню выбираешь, чтобы цвет к его глазам подходил... А потом одна фраза разрезает жизнь на «до» и «после», как скальпель хирурга по живому. Без анестезии.
Мы сидели на кухне. Той самой, которую я «вылизывала» полгода: итальянская плитка — каждая штучка по цене моего дежурства, гарнитур, который мы ждали три месяца. Чайник закипал, свистел тонко, противно, но я не снимала его с плиты. Я смотрела на Виктора. Он размешивал сахар. Дзынь-дзынь ложечкой. Спокойно так, буднично. И улыбался. Не зло, а как-то снисходительно, как улыбаются несмышленому ребенку, который не понимает взрослых игр.
— Лена, не драматизируй, — сказал он, отхлебывая чай. — Мы разводимся, это факт. А делить нам нечего. Квартиру я на маму оформил, так надежнее. Ты же знаешь, времена какие. Бизнес, риски... Я просто подстраховался.
«Подстраховался». Это слово повисло в воздухе тяжелым паром. Я молчала. В голове крутилась глупая мысль: «Я же продала свою однокомнатную, доставшуюся от бабушки, чтобы сделать здесь этот ремонт. Я же вложила всё до копейки в эти стены, в этот пол, по которому он сейчас шаркает тапками».
— Вить, — голос у меня сел, стал хриплым, чужим. — Но это же наши деньги. Моя квартира... Я же...
— А что твоя квартира? — перебил он, и в глазах мелькнул холодный стальной блеск. — Деньги — вода. Ушли на жизнь, на поездки, на еду. Чеков-то нет, Леночка. А по документам собственник — Нина Петровна. Так что давай без сцен. Неделю тебе на сборы, я пока у друга поживу, чтобы ты успокоилась.
Он встал, поставил чашку в раковину (конечно, не помыл) и вышел. А я осталась. И чайник всё свистел и свистел, пока я не поняла, что это свистит не чайник, а пустота у меня в ушах.
Часть 1: Математика предательства
Первые сутки я не спала. Я ходила по квартире и трогала вещи. Вот шкаф-купе в прихожей — я брала дополнительные смены в праздники, в Новый год, когда в травму везут поток переломанных и пьяных, чтобы оплатить его установку. Вот ортопедический матрас — у Вити спина болела, я настояла, выбрала самый лучший.
Я работала медсестрой в городской травматологии больше тридцати лет. Я видела разное: открытые переломы, рваные раны, истерики родственников. Я умела быстро накладывать жгут и находить вену у наркомана в ломке. Я была жесткой, собранной. Профессионалом. Но сейчас я чувствовала себя пациенткой в шоковой палате, с которой сорвали одеяло.
Виктор всё продумал. Я начала перебирать документы в ящике, который он опрометчиво оставил открытым. Договор купли-продажи пятилетней давности. Да, покупатель — Воронова Нина Петровна. Его мать. Я тогда даже не вникала, он сказал: «Лен, у меня суды с поставщиками могут быть, давай на маму пока, потом перепишем». Я кивнула. Я ему верила. Как верят, что солнце встанет на востоке.
Моя «однушка» на окраине ушла за два с половиной миллиона. Все эти деньги ушли сюда. В этот престижный район, в новостройку. Но как это доказать?
Я позвонила дочери, Кате. Она училась в Питере, у неё сессия.
— Мам, привет! Как вы? Папа трубку не берет.
Я прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Нельзя ей сейчас говорить. Завалит экзамены.
— Всё нормально, котенок. Папа занят. Работает.
Положила трубку и сползла по стене. «Надёжнее», — сказал он. Надежнее оставить жену в 52 года на улице с чемоданом старой одежды?
Часть 2: Холодный расчет
На смену я пришла серой тенью.
— Петрова, ты чего такая? Заболела? — старшая медсестра, грузная, но добрая Светлана Игоревна, глянула на меня поверх очков.
— Развожусь, Свет.
— Ох ты ж... Пьёт? Бьёт?
— Хуже. Умный очень.
В перерыве между перевязками я загнала в угол нашего травматолога, Аркадия Борисовича. У него жена была юристом.
— Аркаш, спроси, а? Если квартира на свекрови, а ремонт на мои деньги от добрачного жилья?
К вечеру пришел ответ. Неутешительный.
— Лен, шансов мало, — Аркадий отвел глаза, крутя в руках снимок перелома лучевой кости. — Если нет прямых банковских переводов с пометкой «на ремонт квартиры по адресу такому-то» или договора подряда на твое имя... Суды затянутся на годы. Ты потратишь больше на адвокатов, чем отсудишь. Она собственник. Она может тебя выписать в никуда через суд за два месяца, как бывшего члена семьи.
Я вернулась домой. Виктора не было. Зато в прихожей стояли чужие ботинки. Мужские, грязные.
На кухне сидел незнакомый мужик с лазерной рулеткой.
— А вы кто? — спросила я, не снимая пальто.
— Замерщик, — буркнул он. — Хозяин просил план БТИ уточнить для продажи.
Для продажи. Он даже не ждет, пока я съеду. Он уже продает.
Меня затрясло. Не от страха. От ярости. Той холодной, медицинской ярости, когда видишь, что коллега делает ошибку, и отталкиваешь его от стола, чтобы спасти пациента.
Я выгнала замерщика. Просто открыла дверь и сказала так тихо, что он поперхнулся:
— Вон. Или я вызываю наряд, скажу, что вы вор.
Когда дверь захлопнулась, я поняла одно: мне нужно ехать к Нине Петровне. К «хозяйке».
Часть 3: Дорога к дракону
Нина Петровна жила на другом конце города, в старой «сталинке» с высокими потолками и запахом нафталина в подъезде.
Отношения у нас были... ровные. Дистанцированные. Виктор маму боготворил на словах, но навещал раз в месяц на полчаса — «закинуть денег». Всё остальное время с ней была я.
Давление скачет? Лена, съезди, сделай укол.
На дачу рассаду отвезти? Лена, у меня совещание, помоги маме.
В больницу лечь на обследование? Лена, договорись со своими.
Два года назад у неё был микроинсульт. Виктор тогда был в командировке (или у любовницы, теперь уж не знаю). Я выхаживала её две недели. Мыла, кормила с ложечки, меняла памперсы, когда она не могла встать. Она тогда смотрела на меня странно, изучающе. Почти не говорила спасибо. Просто принимала как должное.
Я ехала в дребезжащем трамвае, смотрела на замерзшее окно, где кто-то пальцем вывел «Люблю».
На что я надеялась? Что она скажет: «Ах, сынок, как нехорошо»? Она мать. Кровь не водица. Виктор наверняка уже ей наплел, что я истеричка, что я сама виновата, может, даже, что я ему изменила. Свекрови всегда верят сыновьям. Это закон природы.
Но мне нужно было посмотреть ей в глаза. Просто чтобы закрыть гештальт, как говорят психологи.
Я купила её любимые слойки с вишней в пекарне у дома. Привычка. Дурацкая привычка заботиться о тех, кто тебя уничтожает.
Часть 4: Разговор без чая
Дверь она открыла сама. С палочкой, в старой вязаной кофте. Похудела.
— А, Лена. Проходи. Вити нет.
— Я знаю, Нина Петровна. Я к вам.
В квартире было темно и душно. Экономит электричество.
Мы прошли в зал. На серванте стояли фотографии Витеньки: Витенька в школе, Витенька в армии, Витенька на свадьбе (меня на фото почти не видно, я обрезана рамкой).
— Слойки принесла, — я положила пакет на стол.
— Спасибо. Садись.
Она села в свое кресло, положила руки на набалдашник трости. Руки сухие, в пигментных пятнах.
— Сын сказал, вы разводитесь.
— Сказал.
— Сказал, что ты требуешь половину квартиры, которая по документам моя. Грозишься судами.
Я усмехнулась. Горько так.
— Врет он, Нина Петровна. Не грожусь я. Юристы сказали — бесполезно. Он всё грамотно сделал. На вас оформил, чтобы при разводе не делить. Мои деньги, что я от бабушкиной квартиры выручила, там растворились.
Она молчала. Лицо непроницаемое, как маска.
— Я просто пришла попрощаться. И сказать... таблетки ваши, от давления, я расписала схему на холодильнике. Те, что новые, дорогие — они в верхнем ящике. Не путайте с утренними. Витя в этом не разбирается, вы ему напоминайте, чтобы покупал вовремя.
— И всё? — спросила она.
— Всё. Мне съезжать надо. Искать угол. С медсестринской зарплатой ипотеку в 52 года не дадут. Пойду в общежитие при больнице проситься.
Я встала. Мне вдруг стало так легко. Я ничего не просила. Я не унижалась. Я осталась человеком.
— Постой, — голос её скрипнул. — Витя сказал, он машину новую хочет. Джип. Большой такой, черный.
— Хочет, наверное. Теперь деньги будут. Квартиру продаст — и купит.
— А мне сказал, что дачу крышу перекроет. Если я доверенность подпишу.
Я обернулась у двери.
— Нина Петровна, пусть он вам крышу перекроет. Заслужили. Вы его вырастили таким... предприимчивым. Прощайте.
Часть 5: Гамбит
Прошло три дня. Я паковала коробки. Каждая книга, каждая вазочка — кусок жизни. Виктор не появлялся, только прислал смс: «В пятницу в 10:00 у нотариуса на Ленина, 5. Мама будет там. Приезжай, отдашь ключи при ней, чтобы без фокусов».
Зачем я там нужна? Видимо, для триумфа. Чтобы он мог при мне получить доверенность на продажу, показать мне мое место — место обслуги, которую уволили.
Я отпросилась с работы. Надела свой лучший костюм. Подкрасила губы. Не доставлю ему удовольствия видеть меня заплаканной.
У конторы нотариуса стоял его новый «паркетник», пока не джип, но тоже ничего. Виктор стоял у крыльца, курил, нервно поглядывая на часы. Увидел меня, скривился.
— Явилась? Мать где-то едет на такси. Могла бы и привезти её, кстати. У тебя пока еще есть моя машина под боком.
— Твоя машина, Витя, мне и даром не нужна. А маму твою ты сам должен возить.
Подъехало такси. Нина Петровна выходила долго, тяжело. Виктор подскочил, но как-то картинно, на публику.
— Мамуль, ну что ты, я бы сам заехал!
— Не надо, — отрезала она. — Я сама. Лена, здравствуй.
Мы вошли в кабинет. Нотариус, строгая дама в очках, уже подготовила бумаги.
— Итак, — начал Виктор, вальяжно развалившись на стуле. — Мы оформляем генеральную доверенность на распоряжение имуществом...
— Нет, — тихо сказала Нина Петровна.
Виктор поперхнулся.
— В смысле нет? Мам, мы же договорились. Я продаю, покупаю себе жилье поменьше, тебе ремонт на даче...
— Я сказала нет, — она постучала тростью по паркету. — Мы оформляем дарственную.
У Виктора глаза загорелись.
— А! Ну, так даже лучше. Налогов меньше. Давай дарственную. На меня.
Он протянул руку к паспорту.
— Не на тебя, — сказала свекровь. — На Катю.
Часть 6: Тихий взрыв
В кабинете повисла тишина. Такая, что было слышно, как гудит компьютер у секретаря.
— На какую Катю? — тупо переспросил Виктор. — На дочку? Зачем ей? Она в Питере! Мам, ты чего?
— На внучку мою, Екатерину Викторовну. С условием пожизненного проживания в этой квартире её матери, Елены Сергеевны.
Я вцепилась в сумочку так, что побелели костяшки. Мне показалось, я ослышалась.
— Ты спятила? — Виктор вскочил. Маска слетела. Лицо пошло красными пятнами. — Какое проживание? Мы разводимся! Я эту квартиру покупал! Это мои деньги!
— Твои? — Нина Петровна повернулась к сыну. Впервые я видела в её глазах не слепое обожание, а жесткую, колючую ясность. — А Ленина квартира где? Где те деньги, что она выручила?
— Да какая разница! Мы в браке были! Мама, ты не понимаешь, она тебя обработала! Она тебе наплела!
— Она мне ничего не плела. Она мне задницу мыла, когда ты на звонки не отвечал, сынок. Она мне скорую вызывала, когда ты в бане с партнерами был.
Виктор задохнулся от возмущения.
— Это её бабская доля! Я деньги зарабатывал! Мама, не смей подписывать! Я оспорю! Я тебя недееспособной признаю!
— Попробуй, — нотариус вдруг подала голос. — Нина Петровна предоставила справку от психиатра, полученную сегодня утром. Она полностью отдает отчет своим действиям.
Виктор метался по кабинету, как зверь в клетке.
— Ты меня предала! Родного сына ради этой... поменяла!
— Я не тебя предала, Витя. Я ошибку исправляю. Я ведь тоже думала: вот, невестка, чужая кровь... А вышло, что роднее её рядом никого не оказалось. Надежность, Витя, это не когда квартиру на маму оформляешь, чтобы жену кинуть. Надежность — это когда человек человека не бросает. А ты... ты ненадежный.
Она взяла ручку. Рука её дрожала, но подпись она поставила твердо.
Часть 7: Цена прозрения
Мы вышли на улицу. Виктор вылетел пулей раньше нас, хлопнув дверью так, что зазвенели стекла. Он сел в машину и рванул с места с визгом шин.
Мы остались вдвоем на крыльце.
Снег падал крупными хлопьями. Город шумел.
Я смотрела на эту маленькую, сгорбленную старушку и не знала, что сказать. Ком стоял в горле.
— Нина Петровна... Почему? Вы же всегда... вы же его всегда защищали.
Она вздохнула, поправила платок.
— Защищала. И испортила. Думала, мужик растет, хваткий. А вырос... потребитель. Знаешь, Лен, когда я лежала тогда, парализованная наполовину, я слышала, как он по телефону говорил. С кем-то из друзей. Говорил: «Мать совсем плоха, надо бы узнать, что там с завещанием, чтоб сестрам двоюродным не ушло». А ты мне в это время бульон варила.
Она помолчала.
— Я старая, Лена, но не слепая. Я видела, как ты на эту квартиру пахала. И как он жил. Если бы я ему отдала, он бы промотал. А так... Катьке угол будет. А тебе — спокойствие. Ты уж прости меня, старую каргу, что раньше молчала.
Я обняла её. Прямо там, на улице, на ветру. Она была жесткая, колючая, пахла лекарствами и старой шерстью. Но сейчас она была мне роднее всех.
— Поехали, Нина Петровна. Я такси вызову. Вам на дачу надо? Или ко мне?
— К тебе, — усмехнулась она. — Чай пить будем. Из того чайника, что свистит. И замки надо сменить, Лена. Сегодня же.
Финал: Свет в окне
Прошло полгода.
Развод нас развели быстро. Виктор пытался судиться, бегал по адвокатам, кричал про аффект и обман, но дарственная — документ железобетонный, особенно когда даритель жив и в здравом уме подтверждает свою волю. Он сейчас живет где-то на съемной, бизнес у него пошел под откос — говорят, нервы сдали, начал ошибаться, партнеры отвернулись.
А мы с Катей вчера обои в прихожей переклеили. Светлые, как я хотела.
Нина Петровна теперь у нас часто бывает. Мы ей комнату выделили — ту, что раньше была «кабинетом» Виктора. Она ворчит, конечно, учит меня щи варить правильно, но это всё мелочи.
Вчера вечером мы сидели на кухне. Катя приехала на каникулы, рассказывала про Питер. Нина Петровна слушала, кивала, улыбалась — по-настоящему, без той стальной маски.
Я посмотрела в окно. Там, в темноте двора, горели фонари, падал снег. Мне было 53 года. У меня не было мужа, не было миллионов. Но у меня была семья. Настоящая. Та, которую не назначают по документам, а выбирают поступками.
И я знала точно: справедливость существует. Просто иногда она приходит не с мечом и весами, а в виде старой женщины с тростью, которая решила, что совесть важнее крови.
— Мам, чай будешь? — спросила Катя.
— Буду, — ответила я. — Наливай.
И чайник засвистел. Но теперь этот звук был уютным. Домашним.
Моральный итог: Попытка построить свое благополучие на обмане близкого человека всегда рушится, потому что истинная опора в жизни — это не записи в Росреестре, а человеческая порядочность. Тот, кто сеет ветер предательства, пожинает бурю одиночества.